Смешной эпизод подарила загвоздка света: одна из гирлянд погасла, и по краю площадки стало темнее. Розовая фея — та самая из сада — тут же ахнула громче всех, хватаясь за сердце: мол, катастрофа—катастрофа. Светляки растерялись. И тут из-под её юбки (в прямом смысле) выкатилась стайка лошариков: Уголёк, Шур, Бульк и Крош — все четверо Розининых, по собственной инициативе. Уголёк дал тёплую кромку, чтобы никто не споткнулся. Бульк выпустил пузырь-линзу, И та поймала на себя блики от соседней гирлянды и отдала тем, кто погас. Шур подул, выровняв баланс света, а Крош, серьёзно сопя (если это возможно без носа), поднял с дорожки невидимые соринки — видимо, мешали контакту.
— Лошарики, — с гордостью сказала Розина. — Первый самостоятельный выезд.
Свет вернулся. Площадка вздохнула разом. Розовая, правда, едва не обиделась, что её «ах» остался без аплодисментов.
— Кто их научил так быстро реагировать? — спросила Арнис, которая успела подойти.
— Договор, — ответила Розина. — Девять движений гребнем. И — уважение. Они, знаете ли, не расходник. У них — график.
— У них — сердце, — сказала наставница и, уходя, едва заметно коснулась Розининого плеча: «видно, что ваши».
К полуночи воздух стал густым, как кисель из лунного света. Сверху опустили «звёздную завесу»: тонкая сеть с крохотными огоньками. Сеть не касалась голов — останавливалась в ладонь. Было ощущение безопасного купола, как у домиков в детстве, когда накрываешься простынёй и там — свой мир. Музыка на мгновение стихла, заговорили колокольцы вокруг площади — как будто объявляли тост.
— Традиция, — прошептал Северин. — Каждый может загадать короткое «сейчас». Не будущее, не план на пятилетку, а то, что может родиться в одном дыхании.
— А если дыханий мало? — спросила она для вида.
— Тогда придётся выбрать, — усмехнулся он.
Она закрыла глаза. «Сейчас» у неё оказалось простым и дерзким: «чтобы мне понравилось на себя смотреть глазами человека, который меня уважает». Не «любит», не «слушается», а «уважает» — слово, которое всю жизнь подменялось страхом. Открыв глаза, она поймала отражение в округлом стекле бокала. Да, мышца у губ разжалась. Да, глаза не буравят, а греют. «Вот и отлично», — сказала себе.
Лиля между тем успела устроить мини-скандал — самый добрый на свете. Орест, танцуя «водный твист», случайно задел соседку, та охнула, драматично прильнула к колонне и объявила: «оскорбили». Лиля, не думая, подлетела, сдвинула брови, выдала:
— Оскорбление — это когда шансон под балкон. А это — брызги. Вытираются за три секунды. Демонстрация!
И, схватив воздух за полу, выжала из него тройку капель прямо на ладонь той феи и тут же отсушила, щёлкнув пальцами. Колонна тихо хихикнула. Фея покраснела, изобразила важный кивок и уплыла. Орест смотрел на Лилю, как на явление природы. Розина поймала его взгляд и кивнула: «береги». Он понял.
— А теперь — сюрприз, — объявил голос мастера церемоний. — Танец «доверия».
Пары выстроились в широкий круг. Суть была проста и сложна: на счёт «раз» нужно закрыть глаза, на «два» отпустить ладонь партнёра, на «три» шагнуть вперёд — не зная, подхватит ли. На «четыре» — открыть глаза. Музыка была тонкой, как паутинка, легко портилась неверием. Кто-то засмеялся — нервно. Кто-то сглотнул. Лиля с Орестом переглянулись: «ну давай».
— Это плохая идея, — мрачно заметила Розина. — Я ненавижу терять контроль.
— Это не потеря, — ответил Северин. — Это делёжка.
— Посмотрим, — выдавила она и впервые за вечер не стала прикрывать страх шуткой.
«Раз». Закрыла глаза. Мир пах яблоками и хлебом. «Два». Ладонь выскользнула. Холодно — не из-за воздуха, из-за бессилия. «Три». Шаг. Колени хотели запрыгнуть обратно, но упрямство, как старый друг, привычно упёрлось: «идём». «Четыре». Открыла. Ладонь уже была в его ладони. Воздух — прочный. Ничего не упало. Ничего не взорвалось. Танец пошёл дальше, как будто ничего и не случилось, и только где-то под рёбрами что-то разошлось теплой волной, как боль, отпускающая после долгой судороги.
— Отвратительно, — сказала она, улыбаясь. — Ненавижу, когда это работает.
— Привыкайте, — тихо ответил Северин. — Это ваш новый график.
Ближе к завершению бала объявили «короткие признания» — не в любви, нет, в том, что сегодня было правдой. Люди выходили по одному, говорили по строке. Кому-то было смешно, кому-то — страшно. Кто-то сказал: «я перестал стыдиться своей радости», кто-то — «я понял, что не обязан быть сильным всегда». Лиля, подбоченясь, заявила:
— Я официально признаю: я — не ливень и не море. Я — летний душ. И мне так комфортно.