— Андрей, — позвала Степана, — почему у свечей фитили обрезаны не на одну длину?
— Мам, это… — начал он и тут же захлопнул рот под материнским взглядом. — Сейчас исправлю.
Гости заполняли комнату слоями: первый — самые близкие, второй — дальние, третий — те, кто пришёл из чувства долга. Никто не решался занять диван, пока хозяйка не кивнула. Она кивнула — и все, словно дирижёр палочку взмахнул, сели, расправили салфетки, заулыбались.
Тосты пошли ровными волнами. «За здоровье!», «За долгие годы!», «Чтобы всё по-твоему!». Последняя фраза особенно гудела в ушах: «по-твоему». Она улыбалась уголком губ, словно слышала подтверждение собственной теории мироустройства.
Наталья мелькала между гостями, подливала компот тем, кто сегодня «за рулём», меняла тарелки под горячее, ловко снимала с запеканки фольгу, чтобы пар взлетел красиво. Платье у неё было неброское — серо-голубое, с узкой тёмной лентой на талии. «Умная дрянь, — подумала Степана. — Даже платье выбрала, чтобы не выделяться. Видно, учится…»
На кухонном подоконнике стояли консервы, собственноручно закатанные когда-то Степаной: огурцы, помидоры, янтарные дольки варенья. Эти банки пахли прошлой уверенностью: когда всё понятно, расписано, закрыто крышкой. Она провела ладонью по холодному стеклу одной из банок — успокаивающий жест.
— Мама, — снова осторожно Андрей. — Сейчас вынесем твой подарок.
— Опоздали, — тихо отрезала она. — Вынесете, когда я скажу.
И сказала через полчаса — как раз тогда, когда голоса начали уставать и смеяться стали слишком громко. Самое время дать новую тему. Андрей и Наталья внесли большую коробку, перевязанную широким бордовым бантом. Шуршание бумаги затихло, все вытянули шеи.
Степана нарочито неторопливо потянула ленту. Пальцы с красным лаком выглядели как маленькие флажки командирских приказов. Бумага треснула, как снег коркой. Внутри — книга, тяжёлая, как камень. Кожа потемневшая, на корешке едва заметные потертости, обложка прохладная, рисунок тиснёный, как старинная дверь.
— «Мир мечты», — прочитала она, и буквы будто чуть теплее воздуха. — Интересно. Где взяли?
— В Праге, — торопливо сказала Наталья, пока Андрей, улыбаясь, придерживал коробку. — Мы гуляли по Старому городу, там есть маленькая лавка под аркой, рядом с домом, где часы «Орлой». Пахло пылью и старыми чернилами. На полке в углу, рядом с фарфоровым ангелом без крыла, лежала эта книга. Хозяин сказал, давно лежит, никто не берет — мол, язык странный. Мы… мы подумали о вас.
При этих словах в груди у Степаны мелко щёлкнуло — то ли раздражение, то ли что-то похожее на теплоту. «Обо мне подумали», — эхом повторилось внутри, но лицо не дрогнуло.
— Скидку сделали, — добавил Андрей, и это мгновенно перечеркнуло недрожанную теплоту. «Ага, — ухмыльнулась про себя. — Скидка. Значит, сэкономили. На матери — экономия всегда вкуснее». Она кивнула, как королева подданным: «Засчитывается».
Она положила книгу на стол среди тарелок и бокалов. Книга сразу стала центром стола, как будто сама знала своё место. На мгновение разговоры стихли, потом жизнь опять пошла — с тостами, с ложечками, со звоном ножей.
В памяти щёлкнул другой кадр: девятнадцатилетняя Степана в читальном зале. Тогда она ещё любила читать — не для видимости, по-настоящему. Пахло клеем и пылью, пальцы были серые от страниц. Она думала тогда, что книги — это лестницы наверх. Потом жизнь стала другой: лестницы превратились в лифты, лифты — в кабинеты, книги — в декор. «Ничего, — сказала она себе тогда и повторила сейчас, — у каждого предмета своё место».
Она смотрела, как гости едят и смеются. Она следила за скоростью исчезновения оливье, как диспетчер за уходом состава. Она замечала, кто сколько выпил, кто как смеётся, кто косится на невестку: профессиональная оптика кадровика, от которой никуда не деться.
«Чего она улыбается? — растаскивала взглядом Наталью. — Недовольна? Скрывает. Или довольна? Тоже скрывает. Ой, хватит. Ведёт себя прилично — уже неплохо».
В какой-то момент к ней подсела Лида, старая знакомая ещё по комсомолу, с вечными попытками молодиться. Нарисованные брови торчали капитанскими галочками. Она шепнула с дурным заговорщическим видом:
— Слышь, а невестка твоя… ничего, смирная такая.