Аплодисменты были искренними. Очередь дошла до Розины. Она вышла. Пауза. В зале-то знали: от неё ждут колкости. И она… не дала её.
— Я всю жизнь путала порядок с любовью, — сказала она ровно. — Сегодня я отдала часть порядка — и получила… работу сердца. В отчёт внесём как «улучшение».
Зал не хлопал — он дышал. А потом — как будто договорившись — захлопал тихо, без визга. Ей в этот момент захотелось спрятаться в кухню, облокотиться о стол и поплакать пять минут — чтобы никто не видел. Но вместо этого она улыбнулась, коротко поклонилась (на этот раз колокольчик «сарказм» не звякнул) и вернулась к Северину.
— Увеличили план, — сказал он тихо.
— По вашей части — да, — парировала она и почувствовала, как в груди уютно подтянулась невидимая резинка: не расплываться, держать форму — но изнутри, а не извне.
Финальный танец был «общим»: круги смыкались, пары перетекали в тройки, тройки — в восьмёрки, крылья создавали над головами мягкий шелестящий купол, и казалось, что танцует не зал — сам мир. Звёзды на куполе сверху сложились наконец в розу — полновесную, зрелую. Её сердцевина слегка светилась красным, и Розина, вздрогнув, поняла: это отзывается её имя. Розалинда. Роза со штырями. Шипы есть — но и запах есть, и цвет, и тепло.
После «разомкнитесь» площадь шумно выдохнула. Кому-то захотелось на воздух — смешно, тут всё и так воздух. Кому-то — в фонтан ногами. Лошарики толклись у ног хозяйки: Уголёк сиял, как полировочный брусок, Шур мурлыкал потоками, Бульк сонно булькал, Крош, удовлетворённо сопя, завершал идеальный кругляш чистой земли вокруг её туфли.
Северин коснулся её локтя.
— Проводите меня на балкон? — сказала она неожиданно для себя. — И не потому, что я слабая. Просто хочу посмотреть сверху: насколько я была прекрасна.
— Вы — всегда прекрасны, когда перестаёте спорить с собой, — без улыбочки ответил он. И это её почему-то не обидело.
На балконе было тихо. Сверху видны были спирали узоров, тропинки огня, ленты воды, кружки воздуха и квадраты земли. Всё было как хорошо выстроенный цех, только вместо ругани — музыка. Она упёрлась ладонями в холодный перила, вдохнула — и позволила себе роскошь не говорить.
— Скажу одну глупость, — осторожно начал он. — Если что — списывайте на высоту.
— Попробуйте, — разрешила она, не поворачивая головы.
— Я рад, что успел вас узнать до того, как кому-то другому пришло в голову.
— Поздновато вы озарились, — фыркнула она, но без яда. — Но спасибо за честность.
Тишина между ними была хорошая, без неудобства. Внизу Лиля, смеясь, брызгала на Ореста — тот ловил капли губами и изображал из себя карася (в её терминологии) с трагическим актёрским даром. Музыка уходила в ночь. Мастера собирали «звёздную завесу», складировали на невидимых катушках. Ветер приглаживал распушившиеся крылья площади.
— Завтра будет обычная работа, — напомнила себе Розина вслух. — Желания, эти ваши «три слушания», контроль огня, режим печи.
— И уже — не обычная, — мягко поправил Северин. — У вас добавился новый инструмент.
— Какой? — подозрительно.
— Доверие.
— Фу, — скривилась она. — Сладкое слово. Аллергия.
— Тогда пусть будет «смета». Смета на тепло, — не растерялся он.
Она хмыкнула. Смета — это понятнее.
Они спустились. Розина нашла взглядом Лилю — та уже на цыпочках рассказывала Оресту что-то руками, рисуя в воздухе круги, которые не распадались, а встраивались в фонтан. Хорошая девчонка, эта Лиля: шумная, но с сердцем на месте. Рядом с ней водник становился… добрее. Мир тоже любит такие химии.
Когда они с Северином прощались у края площади, он наклонился — не слишком близко, чтобы можно было отступить, если захочет. Она не отступила.
— Я провожу вас до двери, — сказал он ровно. — И обещаю на крыльце не говорить глупостей. Больше.
— Обещания… — начала она и запнулась. — Ладно. На сегодня верю.
По дороге их беззастенчиво сопровождала процессия лошариков. Уголёк шёл впереди, иллюминируя ступени. Шур нёс над головами тоненький тёплый ветерок — чтобы платье не путалось под ногами. Бульк катил пузырь-атлас, куда падали особенно удачные блики — «на память». Крош, как серьёзный дворник, контролировал, чтобы никто не занёс грязь внутрь порога.
— Вы не одиноки, — сказал Северин, остановившись у двери. — Даже когда думаете, что так лучше.
— Это вы о лошариках? — сухо.
— О вас.
Она открыла, обернулась — коротко, почти по-деловому.
— Завтра — в полдень. Не опаздывайте. У меня график.
— Буду раньше, — улыбнулся он. — Чтобы успеть подышать рядом.
Дверь захлопнулась мягко. Тишина внутри была тёплой. Лошарики расселись по местам — Уголёк на тумбе, Шур в раме окна, Бульк в чашке, Крош у порога. Она сняла туфли, коснулась гребнем волос девять раз — три для гордыни, три для нежности, три для послушания огня — и села на край кровати.