— Смирная — не значит святая, — отмахнулась Степана. — Смирная — это видимость.
— Да ладно тебе, — Лида хихикнула. — Ты у нас всех на вилы посаж… на вилки насаживаешь, ха-ха.
— На вилки — вилки у меня чистые, — отрезала хозяйка и поднялась, чтобы проконтролировать подачу горячего.
Горячее вышло эффектно: крышка поднялась, пар, запах запечённого мяса с розмарином. Не её стиль — слишком «ресторация», но гости ахнули. Степана отметила плюс в копилку невестки с лицом «я же это придумала». Наталья глянула на неё на полсекунды — взгляд быстрый, благодарно-вопросительный: «Нормально?». Степана едва заметно кивнула. Невестка вздохнула, как будто весь вечер держала в лёгких воздух и наконец отпустила.
После третьего тоста голоса стали теплее, лица — мягче, шутки — смелее. Андрей вдруг встал, постучал ножом по бокалу и, страшно неловко улыбаясь (детское всегда прорезалось, когда он был взволнован), сказал:
— Мам… спасибо, что ты у меня есть. Если бы не ты… я бы, наверное, многого не добился.
Она почувствовала, как где-то под рёбрами что-то дрогнуло. Лёгкий толчок из прошлого — как в детстве, когда он тянул к ней руки и бормотал «ма». Она оттолкнула чувство, как отталкивают занозу — быстро, чтобы боль не разошлась.
— Сядь, — сказала она нейтрально. — Остынет всё.
Праздник катился своим ходом: то песни, то истории, то какой-то дядя рассказывал анекдот про тёщу так смешно, что все заржали, а Степана улыбнулась краем губ — ровно настолько, чтобы считалось, что она умеет смеяться. Потом была пауза — тот самый момент, когда гости встают в прихожей и долго прощаются, как будто собираются на вокзал, — и, наконец, дверь закрылась, отрезав последний шёпот лестничной клетки.
Квартира вздохнула. Воздух был густой от цветов, еды и чуть-чуть — от дешёвых духов. Часы на стене тикнули громче, будто у них расчистилось место. На столе остались бокалы с недопитым, тарелки с остатками салата, салфетки, смятые в изящные комочки, и посреди всего — книга.
— Мы на кухню, — сказал Андрей. — Помыть всё.
— Мыть — это не свадьбу играть, — ответила она на автомате и махнула рукой. — Идите.
Они ушли. Вода зашумела, посуда звякнула. Степана осталась в зале, присела на край дивана, опустила ладони на книгу. Кожа под пальцами была тёплой — странно, словно книга полежала на солнце. Золотые буквы не тускнели, наоборот, казалось, что свет изнутри сочится тонко-тонко.
Она взяла книгу и поднялась. Пошла в свою комнату. Комната встречала знакомыми с детства запахами: политер полированного шкафа, сухой аромат бумаги, чуть заметный — пудры и лака для волос. Шторы — тяжёлые, цвет марсала; на тумбочке — ночник с абажуром в складочку; на стене — старое фото: она, Николай и маленький Андрей на пляже. У Николая щур, у неё — улыбка настоящая, широкая, без железа в уголках.
— Дурак, — сказала она фоторамке вполголоса, не то с жалостью, не то со злостью. — Сам ушёл.
Поставила книгу на стол, села. Лампа разлила тёплое пятно на обложке. Она провела ногтем по краю — из под ногтя сухо царапнуло. Открыла.
Шуршание страниц было тихим, как шёпот. Текст — непонятная вязь, загнутые хвостики букв, странные крючки. Глаза автоматически искали знакомые слова и вдруг… нашли. Сначала одно: «правила». Потом другое: «желание». Потом — «мир». И чем дольше она смотрела, тем яснее делался рисунок фраз, будто кто-то в голове аккуратно переворачивал линзы.
Первая страница была как предисловие. «Каждая душа…» — прочла она и усмехнулась: «Ой, началось». Дальше было о том, что в день, когда человек особенно честен сам с собой, сказанное им желание может стать порталом в пространство, где это желание проверят на прочность. «Портал», «пространство», «проверят» — слова звучали как со страницы журнала «Наука и жизнь», который она когда-то листала в приёмной.
Она перелистнула. На полях — крошечные символы, похожие на росинки на паутине. Где-то внизу — миниатюрная печать, похожая на розу. Роза — её любимый цветок? Нет, любимым она назначила гладиолусы, потому что «строгие». А розы — слишком романтично, слишком мягко. «Сахар», — говорила она о розах.
Её пальцы остановились на абзаце, где было про «кодекс». «Каждый, кто ступает в Мир мечты, держит в руках свой кодекс. Кодекс — это путеводная нить и зеркало. Он пишет правила так, как ты умеешь жить. А потом — учит тебя жить иначе». Она хмыкнула: «Меня кто-то научит? Ну-ну».
Но здесь, в тишине, где за стеной посуда перестала звякать, а вода сменилась шёпотом полотенца, рядом с этой странной книгой, у неё вдруг стало холодно под рёбрами — как бывает, когда входишь на пустую сцену и понимаешь, что дальше — ты и свет.