— В документах — Розалинда Разина, — удовлетворённо кивнул провожатый и ткнул стилусом в табличку. — Я куратор первичного расправления крыльев. Можно на «ты», но если хочешь «вы» — мы люди дисциплинированные. Меня зовут Тирс. Из вас выйдет отличная фея-исполнительница желаний, чувствую прямо острые шипы.
— Я чихаю на слово «фея», — сказала Розина. — В буквальном смысле чихаю — на собак. Надеюсь, вы тут не разводите щенков?
Тирс расплылся в улыбке.
— Кто же разводит щенков? Тут их загадывают.
— Потрясающе, — бесстрастно оценила она. — Значит, я — человек, который при жизни никому не подчинялся, теперь буду исполнять то, что взбредёт в голову… гм… детворе?
— Сначала — да, — любезно подтверждил он. — У каждой души — свои стадии. «Первый круг» — смирение мечты: ты учишься исполнять желания этого мира, чтобы перестать путать «правильно» с «по-моему». Дальше — больше. Но не спеши, у нас вечность, а у тебя — сильный ветер в характере. Пойдём.
Они двинулись вдоль воды. Впереди в просвете деревьев показалась дорога — не мостовая и не асфальт, а что-то из гибкой светящейся ткани, как лунная тропа. Она легко пружинила под ногами, и идти по ней было чертовски удобно — простите: волшебно удобно.
Лес был не детской открыткой, а живой: мхи, как крошечные леса, на них — капли с отражённым миром, в отдалении — белые стволы, узкие как свечи. Где-то в кронах шептались птицы, и их речь была не пением, а именно беседой — со смыслом, хотя смысл пока ускользал, как запах свежей булки за закрытой дверью.
— Значит, школа? — уточнила Розина. — Опять с галстуком? Я эти ваши ступени проходила, спасибо.
— Школа Душ, — уточнил Тирс. — Но без линейки по пальцам. Нас учит сам мир, а мы — только помогаем не споткнуться. Ты ведь сама попросила, помнишь? Чтобы «мир не спорил» и «всё было правильно»… Вот и проверим, что такое «правильно». А пока — базовые вещи: как держать крыло, как не влететь в цветник, как говорить с желаниями.
— С «желаниями» говорить? — приподняла бровь Розина. — Они у вас разговаривают?
— Иногда громче людей.
Дорога вывела их на поляну. Там стоял городок — не «город» в земном понимании, без бетонных коробок и урчащих труб, а сплетение домиков-коконов, тонких башенок, висячих садов. Мостики из кленовых жилок перебрасывались с дерева на дерево. В центре — круглая площадь, усыпанная светящимися крошками, как сахаром. На площади — столпотворение крылатых. Узкие, широкие, прозрачные, дымчатые, цвета змеиных глаз и весеннего неба, крылья мерцали и шуршали. Феи — высоченные и крошечные, худые и пышные, с длинными косами и голыми затылками — смеялись, спорили, ловили друг друга за локти.
— Станешь здесь, — сказал Тирс и подвёл её к высокому кристаллу, на котором бежала светящаяся строка: «РЕГИСТРАЦИЯ НОВОПРИБЫВШИХ». — Кристалл считывает семя души, выдаёт кодекс и стартовую задачу. Не волнуйся, всё происходит деликатно.
— Я не волнуюсь, — сухо сказала Розина. — Я оцениваю.
Кристалл касался её ладони прохладой, как термометр у советской медсестры. Внутри сверкнуло — не ярко, но глубоко. На мгновение вокруг неё развернулся сад: розы с серебряными шипами, строгие, как стрелы, и между ними дорожки, подметённые до скрипа. Сад исчез, будто не было. Старик-кристалл выдвинул узкую полочку, и на неё мягко упала книжка — не толстая, как на Земле, а тонкая, с перламутровой обложкой, с тиснёной розой и едва-едва заметным «РР» — «Розалинда Разина». Под книжкой — перевязанный травяной бечёвкой свиток.
— Кодекс и первое задание, — пояснил Тирс.
Она раскрыла «кодекс». Буквы поплыли, встали на места, как солдаты на плацу.
«Не путай порядок с любовью. Не путай страх с уважением. Не путай чужое желание с ошибкой».
«Слова, сказанные коротко, могут ранить, как лезвие; сказанные ровно — лечат, как прикосновение».
«Желание — не приказ, а просьба о помощи».
— «Слова лечат», — фыркнула Розина. — Ну-ну. Как говорил товарищ Станиславский, «не верю».
— Ничего, — примирительно сказал Тирс. — У нас практику больше любят, чем теорию.
Свиток подыграл. Он развернулся сам, выплюнул строчку, и над ним вспыхнула миниатюрная картинка: девочка с двумя смешными косичками, в веснушках, прижимает к груди пустые ладони. Рядом — слово: «Щенок».
Розина побледнела настолько, насколько позволяла румяная натура.
— Аллергия, — сказала она. — Я прямо сейчас начну чихать на одном слове.
— В наших краях чих — не приговор, — мягко заметил Тирс. — Но да, мир любит шутить. Это первая проверка: сможешь ли ты помочь там, где тебе неуютно. Идём. За желаниями далеко ходить не приходится.