Хотела бы я ответить честно, но это бы ранило столь чувствительную натуру.
Я не могла улететь в Париж, во-первых, потому что не знала французского на достаточном уровне, во-вторых, меня бы не отпустила мама, ну а в-третьих… Мне всегда казалось, что фешн-фотографии – неблагодарны и неблагородны. В них зачастую нет позитивного посыла, нет той энергии созидания, которую я стараюсь достичь в своих работах. На журнальные снимки нужно смотреть и восхищаться, или смотреть и сгорать от зависти, – смотря кто наблюдатель. Такие фотографии могли оценить по достоинству только мужчины: фотографии были чересчур возвышенными и недосягаемыми, и модели, и сами места съемок, и дорогие наряды – все ненатуральное, искусственное, зачастую мрачное. И такие снимки теряли аудиторию. Мне же хотелось делиться своим видением со всеми, чтобы весь мир понимал без слов сюжеты моих фото. Я хотела этого всей душой и не могла просто так отказаться от мечты. Но сказать об этом так просто – не могла, поэтому просто легко улыбнулась, свалив все на ни в чем не повинного Дэйва:
«Меня не пустит мой возлюбленный».
Паоло еще долго недоумевал, как так можно – отказаться от Парижа, но я не стала продолжать этот бессмысленный диалог и до самого окончания банкета оставалась верна своему убеждению.
Паоло Роверси оставил мне свои контакты на случай, если я вдруг когда-нибудь захочу с ним связаться – не многие в этом зале могли бы похвастаться столь ценной информацией, но она была мне ни к чему. Я проводила сеньора Роверси до его личного автомобиля, стоя возле шикарного ресторана, вся укутанная в меха, помахала на прощание ручкой, даже послала ему воздушный поцелуй, и направилась в сторону ближайшего телефонного аппарата. Нужно было сообщить папе, что мероприятие завершилось, и меня можно забрать от ресторана.
Папа приехал на удивление быстро.
«Я боялся, что кто-нибудь из гостей может предложить подвезти тебя…»
— Ну, и ничего, хлопнулась бы в обморок, как это было с Аланом, — хмыкнув и подобрав меховой воротник, я села на переднее сиденье и закрыла за собой дверь.
Папа поджал губы. Как отец мог забыть о главном страхе своей дочери? Он все еще не мог простить себе ту оплошность.
Всю дорогу он старался перевести тему, но постоянно возвращался к главному: он записал на кассету клип Depeche Mode, который я пропустила из-за банкета, и, по признанию, он посмотрел его уже раз пять. Столько же раз мне пытался дозвониться Дэйв, чем нервировал обеспокоенную маму.
— Она так волновалась, — папа пригладил усы, внимательно следя за дорогой, — что с тобой может что-то случиться на прощальной вечеринке, что, когда Дэвид позвонил в очередной раз, не сдержала эмоций…
— Она на него накричала? — ужаснулась я.
— Нет, смогла напугать его другим способом. — На мой немой ужас папа хохотнул и пояснил: — Всего-навсего сказала, что ты где-то потерялась.
Представляю, как теперь Дэйви метается по всему дому, ожидая моего звонка. На часах уже полдвенадцатого, а он, бедный, не может глаз сомкнуть из-за неосторожности моей матери.
Мы вернулись домой за пятнадцать минут до начала нового дня. Мама принялась меня отчитывать прямо с порога: «Ты где была?! Ты почему не позвонила?! Что ты там так долго делала в таком виде?! Тебе сказать, на кого ты сейчас похожа?»
«На модель?» — мечтательно предположила я, вспоминая слова Паоло.
«На ночную бабочку!» — разгневалась мама.
В самом деле, мне не хотелось знать, на кого похожа. Мне всегда хотелось быть просто собой, той Чарлой Уиллер, которой я себя ощущала.
Я устало скинула каблуки и на ватных ногах прошла прямиком к дивану. Рухнула на него, обессиленно включив телевизор, и, уже не обращая внимания на мамину ругань, включила пропущенную телепередачу.
«Опять! Опять этот ваш Дэвид!» — мама взмолилась и шумно ушла от очередного просмотра музыкального клипа наверх – в спальню. Папа аккуратно сел возле меня и шепнул: «Я чуть позже расскажу, почему твоя мама сегодня на взводе. Не сердись на нее».
Я кивнула, не особо вслушиваясь в то, что говорит ведущий телешоу. Честно сказать, каждый раз видя выступления Depeche Mode в телеэфире, я волновалась, как в первый раз. Сердце бешено стучало, и я никак не могла поверить, что это происходит с ними.
Видя Дэйва, отдавшемуся странному ритмичному танцу, его странный наряд, его довольный, но напуганный взгляд, устремленный в неизвестность будущего, огромные полицейские очки на следующем кадре… Видя его таким, каким не видел никто, я вдруг почувствовала, что могу сказать своему папе все, что давно вертелось на языке, но не слетало с губ: «Пап, ты знаешь, мы с ним...»