Я, одетая в лёгкий сарафан и босоножки, стояла перед открытой калиткой с тяжелыми вещами в руках и собиралась с мыслями. Наш первый совместный день, наша первая совместная ночь... Без родителей. Без никого. Только мы.
Я чуть взвизгнула в предвкушении и расправила подол сарафана. Затем зашаркала ногами, выбивая из-под сырой земли камушки, направляясь к входной двери, но остановилась на пороге, оглянувшись.
Ещё недавно тут лил дождь, однако теперь погода приветливо улыбалась, раскидывая солнечные лучики на уже увядающую листву.
Жарко.
Я бросила сумку на крыльце, а сама прошла на задний дворик и села на старые скрипучие качели. Качнулась на них, заставив старые цепи лязгнуть, и притормозила. Только сейчас заметила, как сильно изменился бабушкин сад.
Цветы за год разрослись – мы совсем не ухаживали за домом – и теперь в некогда аккуратных клумбах сложно разглядеть множество красивых скульптур из дерева и глины, сделанных бабушкой. Их, как и весь остальной огород, обвили сорняки. Хотя даже они сегодня казались чертовски привлекательными.
Например, ромашки. Цветы, которые бабушка тоже всегда считала сорняками. А ведь ромашки – мои любимые. И вообще всё, что может цвести без участия человека – мое любимое. Никогда не видела смысла в ухоженных палисадниках. Столько мороки – и ради чего?
Я встала с качелей и не торопясь обошла весь задний дворик, попутно прогоняя навязчивые мысли спрятаться или убежать (страшно было оставаться жить с Дэйвом целых три недели!) и остановилась возле калитки.
Дэйв впервые увидел меня тут.
Я огляделась, особенно всматриваясь в пешеходную дорожку возле соседского дома. Хотелось вспомнить хоть что-нибудь, какие-нибудь ощущения, мысли или чувства, но не смогла. Ощущение беспомощности от невозможности вспомнить что-либо всегда неприятно давило виски, однако сегодня оно мгновенно прошло.
Под ногами, в высокой траве, валялась проржавевшая лейка и маленькая лопатка для огорода. Бабушка никогда не оставляла их на улице, но прошлым летом...
Я опустилась на колени, не смущаясь прохладной и сырой земли, и вырвала из цепких лап зелёных растений инструменты.
Кое-как отряхнулась, и уже было собралась зайти в дом, но вспомнила про письмо от Сида Уайтчепела, которое я нашла сегодня утром в почтовом ящике. Стремительно потеющей от волнения рукой я достала письмо из кармана, раскрыла его, порвав конверт, зачитала только две первые строки: «Отличная работа, мисс недовольство! Тебе удалось утереть нос всем, кто смеялся над твоей целеустремленностью», — и заулыбалась. Провела рукой по волосам, убирая челку, и присела на крыльцо рядом с сумкой, чтобы дочитать письмо до конца.
В конверте также лежала открытка: довольный Сидни запечатлел себя на фоне сверкающего океана. Оборотная сторона содержала только один вызов: «Спорим, в Лондоне нет места красивее, чем этот пляж в Корнуолле?»
Я хмыкнула: «А я и не в Лондоне!», быстро достала из сумки полароид и, найдя подходящий фон, сфотографировалась.
Остался один картридж.
В Корнуолле, разумеется, было и красивее, и приятнее, чем в душной столице. Популярное курортное графство в августе переживало пик туристического сезона – побережье прогревалось до двадцати градусов тепла, редкие дожди делали одолжение благоухающим ухоженным садам, разбитым на каждой улочке, приезжие заполняли небольшие портовые города, принося огромную прибыль тем, кто жил только за счет путешественников.
«Слышал, ты хорошо себя зарекомендовала, — продолжал в письме Сид. — Мой напарник и друг ездил на проводы к Роверси, видел тебя, сказал, что ты красавица. Тебя не сильно смущали остальные мужланы? Было шумно».
Я хохотнула. Как Уайтчепел узнал, что на банкете было шумно, если только не присутствовал там лично? Обидно вообще-то! Он даже не подошел поздороваться.
«Только не плачь больше в театрах. Весь задний ряд, говорят, рыдал вместе с тобой – такое-то у тебя жалобное лицо было! Ты бы хоть умыться сходила».
Я перевернула лист, преодолев сиюминутное желание проткнуть этот комок бумаги чем-нибудь острым – чтобы не нервировал.
«У меня все хорошо, — нарочно писал Сид, опровергнув предыдущее утверждение в следующем же предложении: — Газета моя долго не просуществовала, конкуренция огромная, но я не отчаиваюсь. И на нашей улице будет праздник, вот увидишь! Поэтому ты не приезжай пока. Мне-то хвастаться нечем».
Сид почему-то всерьез решил, что если я и приеду к нему, то только чтобы рассказать о своих успехах в творчестве. Вот зануда!