В остальном же в магазине царила сонная атмосфера, нагоняемая приятными классическими мелодиями. Мы молча вслушивались в оркестровые записи и изредка перекидывались мнениями по поводу той или иной композиции, затем ставили другие пластинки и прослушивали их, каждый при этом думая о чём-то своем. Я думала, что, возможно, когда-нибудь среди гигантов музыкального мира окажутся альбомы Depeche Mode, и тогда уже я буду вдохновлённо рассказывать об участниках группы покупателям, акцентируя внимание на солисте. Хотя не радовало то, что многие могут посчитать меня их фанаткой, но это всяко лучше, чем отвечать на сотню вопросов о Дэйве.
Вспомнилось, как мы убегали от двух девчонок в конце мая. Потом-то Дэйв объяснил, что они подслушали репетицию и теперь донимали его одной из услышанных песен. Забавно, что другу такое внимание нравилось и не нравилось одновременно. «Ну, а ты что хотел? Такова плата за популярность!» — смеялась я, а сама думала, что слишком многие девушки вдруг начали интересоваться «прикольными» Depeche Mode.
Иногда, говоря по телефону о прошедших концертах, друг упоминал постоянных зрителей, среди которых – его подруга, Джоан Фокс. Я тогда старалась не слушать, потому что, говоря о ней, Дэйв всегда смеялся. Я ловила себя на мысли, что хотела бы оказаться на её месте, чтобы он с таким же вдохновением говорил кому-нибудь обо мне, поэтому постоянно злилась, желая поскорее перевести тему.
«Ты ревнуешь что ли?» — однажды серьезно поинтересовался Дэйв, но он так и не дождался ответа.
Ревную ли я Дэйва?.. Хм... Да, возможно. Это волновало и пугало одновременно. Стоило мне только задуматься о том, что Дэйв действительно значит для меня, как сердце начинало бешено колотиться в груди, вызывая чувство беспомощности и одиночества. Хотелось плакать и задать тот же вопрос другу: «А ты хоть раз ревновал меня?», но я была уверена, что получу отрицательный ответ.
Чтобы перестать думать о Гаане, который начинал раздражать своей навязчивостью, я решила дозвониться до директора кафе прямо из магазина. Но, всякий раз, когда я начинала набирать номер мистера Решетича, заявлялся посетитель, возмущённый тем, что рабочим телефоном пользуются в своих целях какие-то простые работники. Поэтому я с нетерпением следила за медленно тянущимся временем, и иногда от нечего делать перебирала стеллажи с кассетами, отгоняя странные мысли.
Наконец, за полчаса до закрытия к нам заглянул последний покупатель. Он выглядел очень странно: длинный, тощий, лохматый, запыхавшийся, в большой вязаной кофте, из-под которой вываливалась мятая рубашка, в узких светлых джинсах и грязных кедах, — он производил впечатление небрежного, нескладного человека, особенно когда немного горбился, но было в нём и что-то особенное, что-то притягательное, к тому же он выглядел моим ровесником, да ещё и довольно симпатичным, поэтому я легко улыбнулась и приготовилась к заказу.
Папа радостно поприветствовал покупателя, вынырнув из глубины магазина и тут же поинтересовался:
— Тебя давно у нас не было видно. Учился что ли где?
Высокий юноша спешно стряхнул с копны пшеничных волос еще нерастаявший снег, а затем довольно коротко ответил:
— Работал в другом городе.
— Прямо как Чарла, — тут же усмехнулся папа, взмахнув густыми усами.
Я искоса глянула на него, но ничего не сказала. Посетитель притворно улыбнулся в ответ и подошел ближе к прилавку, заказав у меня Дэвида Боуи. Я мгновенно уточнила, что он хочет: пластинку или кассету, и, получив в ответ кроткое «что-нибудь», достала пластинку и потянула ее юноше.
— А что же вернулся? — не унимался отец.
— Разругался с приятелями, — честно отозвался парень, вытащив из кармана все монеты, что у него с собой были. Они не умещались в широкой ладони и сыпались на пол, но он продолжал разгребать горсть длинными изящными пальцами в поисках пяти фунтов. Я изумилась: на такие красивые руки обязательно бы запала моя подруга. Хорошо, что её не было рядом, иначе покупатель сбежал бы куда подальше от магазина, и никогда не вернулся. Наконец, расплатившись за покупку, юноша кивнул: — Спасибо. Всего доброго.