И ещё долго рыдала от переполнявших меня чувств в подушку.
Я люблю его. Я всё же его люблю. И не смогу это сдержать в себе. Теперь – точно.
«Попробуй заглянуть внутрь»
«Эй, — кто-то легонько дёрнул меня за плечо. Я резко подняла голову со стола, ощутив неприятную тяжесть во всём теле, и попыталась продрать глаза. — Не спи, замёрзнешь!»
Головная боль и тягучая усталость заставили пожалеть о бессонной ночи. Думалось, что, выпив на обеде две чашки крепкого чая и немного вздремнув, удастся избавиться от этого состояния, но сейчас было даже хуже, чем с утра: руки затекли настолько, что стали неподъёмными и плохо слушались, а плечи и шея заныли от грубого пробуждения. Всё вокруг наполнилось звуками студенческой столовой: непрерывный галдёж, цоканье вилок и чавканье с соседнего столика слышались так громко, что перебивали внутренний голос. И, самое главное – меня тянуло обратно в сон.
Сдерживая желание вновь облокотиться на стол, я неторопливо огляделась. Мы пришли на обеденный перерыв вместе с однокурсником – Сидом, – я просила его подстраховать меня на случай, если всё-таки сонливость победит. Сейчас он пил колу из банки и неохотно листал толстенный учебник «Иллюстрированной истории фотографии». Теорию он не любил, потому как в колледже не преподавали жанр ню, но обожал практические и творческие задания, раз за разом заставляя преподавателей краснеть от его провокационных фотографий. Перед тем, как я вырубилась, мы с ним вспоминали практику в Карлайле и сошлись во мнении о том, что она «самая худшая за всю историю обучения».
— Который час? — нахмурилась я, подавляя зевоту и желание потянуться. Шум стал совсем невыносимым, он разросся, оглушительно давя на мозг.
— Пятнадцать минут второго, — ответил однокурсник, с радостью отвлёкшись от скучной книги. — Уверена, что нам нужно на последнюю пару? В смысле, ты там не уснёшь?
— Буду стараться, — пробубнила я, скинув со лба мешающуюся челку.
Из всей группы только Сида можно назвать тем, с кем всегда приятно пообщаться – он серьёзно относился к выбранной профессии, хотел добиться успеха и делал для этого всё, что мог, – в этом мы с ним похожи. Он в числе лучших проходил первую практику в Лондоне, в качестве ассистента фотографа, и вместе со мной и ещё несколькими парнями ездил к Блэку в Карлайл. После смерти бабушки именно он стал тем, кто первый узнал о моём горе, а затем старался подбадривать насколько это было возможно в той ядовитой атмосфере. Даже после возвращения в колледж, он всё ещё интересовался моими делами, несмотря на то, что у него самого всё шло не гладко за пределами студенческой жизни.
Я продолжала оглядываться, стараясь стряхнуть нарастающее давление в ушах. Парень заметил беспокойство и с интересом покачал головой:
— Ты что, совсем-совсем ночью не спала? Чем же ты таким занята была, что даже в шумной столовой умудряешься уснуть? И глаза вон какие красные... — он прищурился и, сложив пальцы в замочек, уточняюще склонил голову. — Точно всё нормально? Не плакала больше?
Я поспешно потупила взгляд и прислонила холодную ладонь к покрасневшей заспанной щеке:
— Всё в порядке. Правда. Тебе не следует так беспокоиться.
— Знаешь, я чувствую, что тебе есть, что рассказать. Но ты боишься, — Сид хмыкнул, отхлебнув колы, и, с шумом поставив банку на стол, восхищённо протянул: — А зря. Ты интереснее, чем думаешь!
Дослушав однокурсника, я внезапно хохотнула, скрыв подступающее смущение и нервозность:
— Это что, комплимент? — дружески хлопнула парня по плечу. — Тебе действительно не следует такое говорить, Сидни!
Парень развёл руками, на несколько секунд застыв в немом вопросе: «Да ну, почему это? — а затем обиженно махнул рукой: — Да ну тебя!», и вновь уставился в учебник.
Однако Сид был прав. Поспешно делиться с кем-то слишком личными и ещё не созревшими чувствами казалось неправильным. Вчера всё произошло так неожиданно, что, даже проплакав об этом всю ночь, не смогла определиться: точно ли то, что я начала испытывать к Дэйву, можно назвать любовью или это просто ошибка, не больше, чем привязанность и благодарность?
Ещё до знакомства с Дэйвом я думала, что давно переросла глупое стеснение, неловкость и трепет в душе при встречах с объектом воздыхания, что это всё ушло с болезненным разрывом прежних отношений и никогда больше не повториться, но, ведь это именно то, что я всегда ощущала по отношению к другу. Даже при обыкновенных разговорах по телефону каждый раз у меня подгибались колени, а сердце сбивалось с привычного ритма, заставляя краснеть, глупо хихикать над совершенно дурацкими шутками и мямлить что-то себе под нос, вместо нормального ответа. Это постоянное смятение и беспокойство, мысли о том, как выгляжу в его глазах, о чём он думает и чего желает, что я могу для него сделать – всё это наполняло меня, я чувствовала себя живой и по-настоящему счастливой рядом с ним.