Друг растерялся, заметив заинтересованные взгляды прохожих зевак, и поспешил объясниться:
— Это шутка, Чер. Я не понимаю...
Я высвободилась из его цепкой хватки и запрыгнула в вагон, когда в нём уже начали объявлять станции следования:
— Ты сказал достаточно... — успела проговорить я перед тем, как двери закрылись. Поезд дёрнулся и медленно поплыл на запад, оставляя растерянного парня на центральной платформе среди припозднившихся людей. Он застыл, беспомощно наблюдая за плавным движением электрички, но сорвался с места, почти догнав наш вагон у самого конца платформы, что-то с силой выкрикнул вслед.
Я прислонилась лбом к стеклу, тягостно выдохнув: «Теперь прощай, Дэйви», — и ещё долго наблюдала за отдаляющейся серой точкой перрона, на котором, уверена, всё ещё что-то выкрикивая, стоял друг.
Сердце готовилось разорвать с ним все отношения, погрузившись во мрак одиночества. Этот поступок стал первым подобным, который смог надолго поссорить некогда неразлучных друзей.
И виноват во всём оказался тот неудачный, ничего не объясняющий рисунок девчонки.
«Две части в моем сознании»
С того дня началась настоящая катастрофа – я осталась совсем одна со своими переживаниями и мыслями, с сожалением за поспешный разрыв важной дружбы – все проблемы, свалившиеся в одночасье, нарастали словно снежный ком, заставляли постоянно быть в движении, не давали отдохнуть, я буквально в них задыхалась, желая вернуть все назад.
В тот же день, когда я посмела сказать Дэйву первое в жизни «прощай», случилось страшное для моей семьи – маме из-за обострившейся болезни стало плохо, прогнозы врачей оказались неутешительны, и она приняла ответственное решение лечь в больницу, свалив все дела на папу.
Он метался между двумя работами и мамой, как белка в колесе: старался брать как можно больше заказов в автомастерской, оставаясь там до позднего вечера, просил знакомых присмотреть за музыкальным магазином, старался давать советы, как лучше завлекать клиентов с помощью объявлений в газетах, и с утра еле успевал принимать новые поставки... Всё это продолжалось ровно до тех пор, пока он не договорился с богатой семьей Франке, чтобы те оплатили оставшуюся небольшую сумму за мамино лечение. Франке с радостью пошли на встречу, и сделали даже больше, чем требовалось: договорились с крупной реабилитационной клиникой в Германии и увезли мою маму в Кёльн, – всё это произошло меньше, чем за месяц.
В то же время я усердно работала в кафе, почти забив на учебу. Мечта стать профессиональным и знаменитым фотографом спряталась за нынешние трудности, так что всё внимание и вся энергия была направлена на материальную и моральную помощь семье. Каждый день, приезжая домой с лекций на два часа перед возвращением в «Иви Челси», я улыбалась, старалась выглядеть сильной и независимой, и уделяла время на разговоры с поседевшим отцом. В его взгляде читалась отчаянность и хроническая усталость, а огромные мешки под глазами, трясущиеся руки и частое моргание только подтверждали то, что он на грани. В конце концов, через месяц беспрерывных волнений, в день, когда мамин самолет приземлился в Кёльне, папа ломающимся голосом сообщил, что его направили подальше от Лондона, в длинную командировку в Ливерпуль, мол, там как раз освободилось место в одной из лучших автомастерских города, и начальник посчитал, что это отличный шанс уйти от повседневной суеты и заработать больше денег.
Казалось, что папа наврал про командировку, просто хотел скрыть от меня свое собственное плохое самочувствие и немного отдохнуть. Но это оказалось не так. Когда он говорил о Ливерпуле, я ждала хоть какой-нибудь обнадеживающей шутки про Битлз, или «Британику», или про футбольный клуб, но ничего из этого так и не было упомянуто. Отец был расстроен, он не хотел оставлять меня одну в такое время, да я и сама не хотела оставаться, но понимала необходимость этой рабочей поездки, поэтому на его речь как можно веселее воскликнула:
«Это ведь замечательно! — и всё с той же легкостью в голосе, скрывающую тяжесть за душой, договорила: — Возьми фотоаппарат, привези нам на память отличные снимки и новые впечатления».
Папа, к счастью, не заметил подвоха. Он уехал в конце ноября, взяв с меня слово, что буду следить за домом и музыкальным магазином – я заверила, что со всем справлюсь без труда, и что он может не волноваться, но на деле начала паниковать: «Совсем скоро сдача диплома. Я просто физически не успею его завершить, если буду заниматься абсолютно всем!»
Такое внезапное одиночество разрушило все планы. Снова все пошло под откос: на следующее утро пришлось выслушивать от соседей жалобу на незакрытую калитку между нашими участками, в колледже объявили, что группа все-таки потеряла стипендию, пришлось отдавать Сиду часть недельной зарплаты, в музыкальный магазин за всё рабочее время пришел лишь один постоянный покупатель, и на работе меня назначили ответственной за новенькую – ту самую плохо говорящую по-английски немку – Бертольду Баумгартен, с которой, впрочем, мы неплохо поладили.