Это безрассудство охватило меня, придав сил на новую выходку. Адреналин бил по мозгам, из-за чего о последствиях не думалось. Нужно было бежать, не оглядываясь, туда, где он не сможет найти...
Я спешно встала с кафеля, стараясь не обращать внимания на режущую боль в пояснице, и, взобравшись по ванне и полке к окну, осмотрела темную улицу.
Времени оставалось катастрофически мало. Петли не выдерживали, скрипели и трещали, в двери образовалась щель, через которую просунулась рука, нащупывающая щеколду.
Я из оставшихся сил ухватилась за подоконник и протиснулась через форточку, встав босыми ногами на промерзлую землю. Сумрачный сад окутал ласковым туманом спящие яблони, между которыми виднелась протоптанная дорожка. Я двинулась по ней к калитке, унимая дрожь, доверившись интуиции и панике, что моим голосом твердила: «Доберусь до Фулхэма – буду в безопасности».
Секунды тянулись, как часы, минуты ощущались бесконечностью; я пробиралась по знакомым с детства улочкам, то и дело судорожно оглядываясь, вслушиваясь в каждые шорохи, воображая покорные воды Темзы своим последним убежищем: если он все-таки догонит – спрыгну с мостовой, отдавшись смертельной мерзлоте, лишь бы не быть убитой от рук беспощадного Уайтхеда. Но спрыгивать не пришлось – город давно спал, в нем царила гулкая тишина и обманчивый покой – ни души...
Тело охватил жар, зуб на зуб не попадал, глаза слезились, ног я уже почти не чувствовала и всё же продолжала волочить ими по асфальту, упиваясь беззвучной щенячьей радостью, наблюдая приветливый фасад дома номер 135 по Стивенедж-роуд в нескольких ярдах от себя. До окончания мучений оставалась всего пара минут, но я застыла перед закрытой калиткой, расплакавшись от осознания того, что не смогу попасть внутрь – ключей нет. Ничего из вещей нет.
Необходимость вернуться сдавила грудь. Безысходность выплеснулась немым криком, отчаянность заставила перелезть через забор и проверить, закрыты ли окна. В надежде на чудо я яростно дернула первую створку, даже подумав залезть по водосточной трубе на второй этаж в случае неудачи, но рама тяжело поддалась, со скрежетом отодвинулась вверх, пропустив меня внутрь, и быстро захлопнулась, как только я ввалилась в собственный дом.
Пыль забилась в нос. Обжигающие слёзы, текущие по лицу, падали на пушистый ковер. Я раскинула руки, любуясь на синеватый потолок, впуская в себя ощущение безопасности, и звучно засмеялась от облегчения. Смех сотрясал воздух, заставил разрыдаться и сделать последний рывок, как только конечности начало покалывать от обволакивающего тепла – я вяло доковыляла до дивана и укрывшись покрывалом, прикрыла глаза. Запах родительского дома вызвал чувство заботы и безграничной любви, такой сильной, что она смогла избавить меня от боли, отогнать гнетущие мысли о произошедшем сегодня, окутать невидимой опекой и дремотой.
Родители не должны узнать о случившемся ни в коем случае. Никто, по возможности, не должен узнать об этом позоре, не должен увидеть этих слёз и ран...
Я наконец дома. И, признав ошибку, успеваю поклясться самой себе, что такое никогда больше не повторится, прежде чем сон окончательно затуманил мысли.
Остальное может подождать до завтра.
«Послушай»
Шум нарастал, оглушительно и стремительно врывался прямо в барабанные перепонки так, что голова раскалывалась на мелкие части, а затем сплавлялась раскалённым металлом, собирая жидкую кашицу воедино. Хуже оттого, что настолько резко реагировала не только голова – все тело изнывало и гудело от вчерашних побоев. Вставать с утра пришлось через силу, превозмогая жгучее ощущение собственной тяжести. «Не время расклеиваться, Чарла», — с этими мыслями я рывком вскочила с дивана, тут же пожалев о таком способе подъема – ноги до сих пор не отошли от босой прогулки по ночному Лондону, а острая боль в пояснице накрыла предобморочным состоянием. От стоящей перед глазами вчерашней сцены дрожали руки, а мысли сбивались в кучку, выступая слезами на глазах.
И всё же удалось добраться до кухни и достать с верхней полки обезболивающее и успокоительное. Усевшись на папин удобный стул, я с трудом проглотила таблетки и тут же закашлялась, прижав ладонями отбитые бока. Состояние было явно хуже, чем я думала вчера. Но обращаться к врачу – всё равно, что подписать семье смертный приговор: родители и без того на нервах, и мои проблемы лишь усугубят положение. В очередной раз убедилась – лучше будет, если они ни о чём не узнают.