Он как в воду глядит. Нет, в принципе, ничего обидного в моем предложении нет. Просто спросить, не хочет ли он попробовать работать тут – это что, какая-то большая проблема?
Я нахмурились, скрестив руки на груди, рассуждая про себя о необходимости говорить что-то сейчас, и все-таки решилась:
— Ты не хотел бы поработать здесь? Папа открыл вакансию с зарплатой в пятьдесят фунтов в неделю.
— На такую прямоту я не рассчитывал, — усмехнулся парень. — Но, не стану врать, это хорошее предложение, над которым стоит подумать.
— Еще ты сможешь безгранично приходить сюда и слушать любимых исполнителей, — я указала на каморку, — вон там есть проигрыватель. Винил, кассеты – что угодно. Папа всегда вскрывает одну упаковку, когда приходит новая поставка, чтобы знать, что советовать людям… я не настолько люблю музыку, чтобы слушать все подряд, поэтому…
— Заманчиво.
— Оставь свой номер, папа тебе позвонит. Так вы сможете обговорить с ним отдельные вопросы, — я вытащила из кармана блокнот, в который еще недавно записывала заказы клиентов из кафе, и протянула его Алану. Пришлось оставить его в зале, а самой тащиться за ручкой в каморку, попутно забросив незаполненный журнал с тестом в сумку и надев пальто.
Вернулась я в приподнятом победном настроении. Пока парень угловатым почерком выписывал номер телефона и свои инициалы («Алан Нормал» – что бы это ни значило), я проверила время на аккуратных наручных часах – без пяти четыре. Пора возвращаться домой и встречать родителей.
Думаю, папа будет рад узнать, что работать с нами согласился постоянный покупатель. Я проверила, все ли взяла, затем, пока парень надевал куртку, выключила в магазине освещение.
Странно ощущать такую легкость после столь тяжелых месяцев, и осознавать, что дома меня отныне всегда будут ждать.
— Вас проводить? — Алан придержал для меня дверь, и мы вместе вышли на улицу.
— Нет, спасибо, — улыбнулась я, поправив сумку.— До свидания, Алан. С наступающим Новым годом.
Парень, дружелюбно улыбнувшись, кивнул «И тебя», а затем ушел, оставляя на мокром снегу следы от дырявых ботинок.
«Быть»
Я ожидала, что родители будут ругаться на мой новый образ и на то, что не отвечала на звонки в течение нескольких дней, ничего из этого не произошло. Только папа, обычно не обращающий внимания на чью-либо смену имиджа, воскликнул:
— Вот это номер! — и, подойдя ближе, пристально всмотрелся в мои запутанные волосы: — Я ничего не перепутал? Сегодня точно не Хэллоуин?
Я замотала головой и провела по волосам ладонью:
— Немного переборщила с реагентами...
— Надеюсь, до января этот борщ смоется, а то реакция ta belle maman будет насыщеннее, чем этот ведьмин цвет.
А до января-то оставалось несколько часов!
Что касалось состояния родителей, то папа выглядел свежим и бодрым, делился впечатлениями о командировке в «отсталый Ливерпуль», где царила грязь и разруха. При этом он не жаловался, а наоборот – пропитался этой странной атмосферой, показывал фотографии, что-то объяснял, активно жестикулируя, и все повторял: «Вот на следующий отпуск туда вместе поедем». Мама, которая отлично провела время в Германии, весь последний месяц катаясь с фрау и герр Франке на экскурсии, посещая музеи и филармонии, и вообще всячески культурно просвещаясь, идею поехать на родину битлов не поддержала: «Вот скажи мне, что там хорошего, в этом твоем Ливерпуле?»
«Там атмосфера, Эм! Там доки, корабли, Ирландское море! Я уверен, вам там понравится! — встретившись с неодобрением, восхищенно ответил он. Затем ловко сменил тему, кивнув на сумку позади себя, и обратился ко мне: — Гостинцев оттуда привез, погляди».
Гостинцами оказались всякие сувениры, не распакованная упаковка открыток и мой фотоаппарат с забитыми пленками. Среди остальных вещей, купленных по заказам папиных коллег, лежала разбитая видеокамера с подписью: «На ремонт Ч.У.»
«Чарле или Чарльзу?» — от чего-то засмеялась я.
Настроение в тот день впервые за долгое время взлетело почти до небес. После плотного ужина, когда родители отправились спать, я, окрыленная, вернулась к оставленному на туалетном столике дневнику.
Я вела его уже восемь лет, воссоздавая из крупиц памяти, кропотливо выписывая неровным почерком, оформляя цветастыми узорами и редкими «секретиками» – маленькими значимыми вещицами: бусинками, листьями, рисунками, фотографиями – то, что казалось мне значимым, что волновало меня, что хотелось запомнить на всю жизнь. Записывала всё: диалоги, эмоции, мысли, запахи, тактильные ощущения, – и со временем его страницы стали моим отражением.