Этим мистер Миллер напомнил мне одного бабушкиного знакомого дирижера. Тот тоже любил всеми командовать, особенно мной за столом. Он при этом размахивал ложкой, чем смешил мою бабулю, и все командовал: «Чарла! Ну-ка локти со стола! Спину держи, не врастай в землю! Не чавкай!»
Бабушка в таких случаях всегда говорила: «Ну, Эдди, она же ребенок, а не твой концертмейстер», – а дядя Эд после этого всегда по-доброму улыбался и угощал конфетой.
Вспомнив про бабушку и запись в дневнике, я достала из кофра фотоаппарат и почувствовала напряжение. Давно не держала его в руках. Неуверенность вновь затвердила о том, что я бездарность, и окружающие против предстоящей фотосессии. Пришлось спрашивать у всех разрешение, даже у Дэйва.
Джо воодушевленно согласилась, Энн и Дэб (которая сама увлекалась фотографией) тоже. А вот Винс отказался, назвав себя нефотогеничным. Я пыталась его переубедить, потому что знала, как выгодно преподнести людей на портретах, но так и не добилась согласия. Мартин сразу попросил не снимать его во время разговора или смеха – он стеснялся своих крупных неровных зубов (хотя мне они казались милыми). И отличился Энди, воскликнув: «Так ты и вправду фотограф!», — на что Дэйв смачно хлопнул себя ладонью по лбу.
— Мистер Миллер?.. — осталось последнее разрешение, которое для меня было важнее остальных.
— Можно просто Дэниел, Дэн. Не такой уж я и старый, чего бы там эти оболтусы ни говорили, — в шутку разобиделся Дэниел, затем все же ответил: — Если ты этим процессом не будешь отвлекать весь творческий коллектив, – то я «за».
Отвлекать и уж тем более рушить хрупкую вдохновленную атмосферу я не собиралась, – знала, как встать, с какого угла, какой ракурс, на какой выдержке делать, чтобы не пользоваться вспышкой, и как учесть все пожелания парней. Девчонок все равно пришлось фотографировать отдельно, – каждая, увидев полароид, захотела унести с собой по одному снимку на память, благо запасные кассеты были с собой.
Впервые за весь день я не пожалела, что взяла с собой кофр. Утром он сильно давил на плечо и мешался с непривычки, а сейчас пригодился, так как мы с девчонками вышли на задний дворик (это было необычное место для фотографий – там стоял ужасающий крест, на который забралась Джо!) и мне снова пришлось поменять камеру.
Когда мы вернулись, мальчишки уже приступили к записи Ice Machine. Я улыбнулась Дэйву, четко давая понять, что все в порядке, а затем разложилась в самом углу дивана, достала маркер и подписала каждую моментальную фотокарточку «1981, Depeche Mode, Dreaming of Me/Ice Machine», потом отдала девушкам, чтобы они выбрали самые, по их мнению, удачные снимки.
Они переглянулись после небольшой паузы: «Ого! Сразу видно набитую руку. Такая четкость… с такими фотографиями даже не стыдно в модельном бизнесе себя попробовать!»
Парни все-таки отвлеклись от своих инструментов, так как Дэниел выделил десятиминутный перерыв, и столпились вокруг меня. Сам Миллер присоединился к нам, выглядывая теперь на снимки из-за спины Винса.
«У нас на сегодня всего час остался, ребят, — мягко напомнил он. — Давайте продолжим работу».
И они продолжили, а я все оставшееся время глупо, но с огромным счастьем в душе, улыбалась, слушая очередную историю Джоанн Фокс.
Я была действительно счастлива, что меня приняли в их компанию.
Счастье наполняло меня, даже когда мы все вместе пешком решили добраться до вокзала. И спустя два часа, уже на перроне, когда пришла пора прощаться, вспомнила слова Дэйва о прощании «по-французски», и не опешила, когда Джо и Дэб так сделали. Энн воздержалась, но я не настаивала – мы просто обнялись, и вся Бэзилдонская свора, кроме Дэйва, загрузилась в последний вагон скорого поезда.
«Эй, Гаан, не задерживайся, мы тебя ждем!— все еще доносился звонкий голос Джо, когда закрывались двери. — Выйдешь в Лайндоне?»
— Я, может, и не приеду, — Дэйв показал язык, а затем весело махнул рукой. Поезд тронулся и совсем скоро скрылся из виду.
Мы направились к выходу с вокзала, без умолку болтая о сегодняшнем дне, и, остановившись у первого по ходу магазина, я игриво спросила:
— Что дальше, Дэйви? — надеясь не расставаться с ним до самой ночи.
Он, широко улыбаясь, взял меня за руки и вдохновленно произнес:
— Что хочешь, Чер. Весь мир к твоим ногам упадет, только скажи, — затем легонько приобнял, заискивая передо мной, заглядывая в глаза.
Что происходило, я не понимала, но было так хорошо и окрылёно, так высоко, что все вокруг просто перестало существовать. Я видела только его глаза, такие родные и теплые, только его нос со свежим пирсингом, по которому я провела пальцем, только его гладкие щеки, еще не успевающие порасти щетиной, и только его припухлые, застывшие в полуулыбке губы, такие желанные и недоступные.