Я не могла с ним так поступить.
В начале февраля, после успешного собеседования с сеньором Роверси, я совсем скисла. Хотелось с кем-то посоветоваться, кому-то открыться, так что позвонила Розе, но она завалила меня собственными проблемами: «Представляешь, Ди, мы в Германии вынуждены торчать до самой осени! — ее высокий голос срывался на визг и резал ухо. Я отвыкла от того, как звучит лучшая подруга. — Родаки, без нашего с Беном ведома, подали наши документы в экономический, типа чтобы мы продолжили их бизнес. Я им такой разнос устроила, когда узнала! Чуть с матерью не подралась – разбила ее любимый чайный сервиз, так она меня в комнате на ключ заперла и не выпускает – устроила домашний арест! Мне, блин, девятнадцать лет, какой ещё домашний арест?! Совсем из ума выжила трухлявая карга. А Бену вообще пофигу! Он хоть в юридический, хоть в экономический – со всем соглашается, а мне говорит, что не хочет учиться вообще. Вот как с этими людьми жить?»
Я положила трубку, так и не рассказав о нас с Дэйвом. Мама, как всегда подслушав разговор, заметила: «Розалин уже совсем леди, ей не нужно подсказывать дорогу, как её братику. Не знаю, отчего Анна с Отто так категорически отнеслись к выбору университета, когда девочка хочет быть медиком, — она вытерла руки об фартук и заботливо добавила: — Вот я бы на их месте поддержала дочурку в ее стремлении. Такое благородное дело – людям помогать. Тем более что она отлично справляется. Я пока у них гостила, Розалин мне все уколы ставила и следила за приемом лекарств. Такая умница выросла».
Мной она так не гордилась.
Я пыталась поговорить с Берлиной, но девчонка потеряла свой паспорт и разрыдалась на другом конце провода. Ей грозила депортация из Великобритании, и эта проблема была важнее моих любовных переживаний.
В середине того же месяца я ещё больше загрузилась. Работа с Роверси оказалась непростой: съемочный день длился с самого утра и до позднего вечера, возможности присесть не было, на плечо постоянно давила сумка, ноги ныли, голова, помимо мыслей о Дэйве, забилась ещё и съемочным расписанием, именами клиентов, журналов, названиями проявочных студий, ресторанов для встреч, телефонами нужных для работы людей, организацией отснятого материала и затратами на расходные материалы типа фотобумаги, кассет для полароида, реагентов и негативной пленки. Я находилась в постоянном напряжении, старалась максимально концентрировать внимание на том, что делает Паоло, предугадывать его следующие шаги и вовремя готовить технику к съемке, быстро её собирая. Я вела все переговоры, представляя фотографа знаменитым британским моделям, актрисам и музыкантам, отвечая по телефону и договариваясь о следующих заказах. При этом от меня требовалось постоянно находиться в тени, не высовываться и – что самое главное – не делать фотографий самостоятельно.
В редкие выходные дни я сортировала получившиеся фотографии и развозила их в редакции. Выслушивала мнения, записывала их и передавала Паоло. Затем ехала в музыкальный магазин, закрывалась в каморке и, по просьбе папы, слушала радио, листала музыкальные обозреватели, отмечая в Журнале учета товара популярные группы. Папа, правда, постоянно пытался отправить меня домой, потому что беспокоился, но я так сильно уставала к тому моменту, что отмахивалась от него. Мне просто необходимо было отвлечься и не думать о задержке в этом месяце.
Двадцатого февраля тоже выдался такой выходной. Я приехала в магазин вечером с другого конца Лондона, чтобы послушать дебютный сингл Depeche Mode и немного расслабиться. Папа собирался в автомастерскую, оставляя магазин на меня и Алана Уайлдера, скучающе стоявшего за прилавком.
«Ну же, милая, — папа перед уходом налил мне чай и указал на стопку новеньких, еще запечатанных виниловых пластинок «Dreaming of Me». — Не нужно себя так терзать – отдых важнее. Алан сам может заняться списком популярной ныне музыки, если тебе тяжело».
«Нет, папуль, — я мотнула головой, благодарно принимая из его рук кружку горячего чая. — Я сама со всем справлюсь, честно. Пускай он спокойно сдает свои экзамены на права, работает на второй работе, а тут, стоя за прилавком, отдыхает – все равно покупателей нет».