По огоньку, вспыхнувшему в голубых глазах девушки, и её смутной улыбке Изабель догадалась, что незнакомец сумел вызвать к себе интерес.
- Красивый? – спросила она, не сводя с Фелиси пристального взора.
- О да, мадам! – ответила та, не скрывая своего восторга. – Он очень хорош: сложение, рост...
Но Изабель уже не слушала служанку. Она прошлась по комнате, держа в одной руке свиток, а другой в раздумии теребя волнистую прядь у виска.
Итак, Марсель бежал в Бургундию, под кров своей могущественной родни, – рассуждала она, вспоминая слова Ренье. – То, что он мог передать этой ночью мне в руки, в этой комнате, на этом ложе, привёз его гонец. А что же он сам? Струсил? Решил отвести от себя подозрение, обнаружив, что за ним следят?..
Зная, как ей следует поступить, Изабель спрятала на груди вексель, велела служанке приготовить одежду для выхода и вскоре покинула свои покои. Фелиси бросилась вслед за нею.
Спустя какое-то время, у порога комнаты, где воздух был пропитан сладким ароматом восточных благовоний, легла тень; чья-то рука осторожно скольнула по шёлковой подушке — и пергаментный свиток с тесёмкой, оставленный герцогиней по причине её рассеянности, исчез.
Глава 3
Было немного за полночь. Дремала равнина, подёрнутая влажной дымкой; тихо, медленно, словно усталая, текла Луара, огибая холмы. На скалистой возвышенности над долиной Луары располагался в окружении городских построек замок Ланже. На прилегающих к замку землях были разбиты виноградники, небольшой фруктовый сад и аккуратно подстриженные кусты, разделённые газонами и аллеями для прогулок. Стены замка, высокие кирпичные трубы, островерхие шатровые кровли, крытые чёрными, гладкими плитками, – всё дышало средневековьем. И только западный фасад, обращённый к парку, был украшен резным декором, который недавно вошёл в моду (для его создания во Францию приглашали итальянских мастеров, чьё творчество положило начало искусству Возрождения).
В этот поздний час только в окнах самого верхнего этажа замка Ланже светились огни; остальные покои, как и длинная зала с огромным камином, тонули во мраке. Сквозь этот чернильный мрак пробивался, бросая косые лучи на каменные стены и бревенчатый потолок, бледный свет луны.
В тишине залы гулко раздавались мерные шаги — так ходят в глубокой задумчивости из одного угла в другой. То была девушка — о том, что она невысокого роста и изящного, даже хрупкого телосложения, свидетельствовали очертания её фигуры — такая одинокая, будто зала на время вдруг стала пустыней, а она — её единственным обитателем.
С верхнего этажа в залу доносились приглушённые голоса: в покоях хозяйки имения, освещённых десятками свечей, скорбили родные и близкие упокоившейся графини Эвон де Вержи.
Наконец девушка, шагавшая по пустынной зале, остановилась как вкопанная в углу, где её совсем не было видно, и тихонько всхлипнула.
Рауль де Вержи, который, оставаясь незамеченным в тени высокого камина, наблюдал за девушкой, не видел её лица, но нетрудно было догадаться, что по нему текли слёзы.
Спустя какое-то время девушка прошла через всю залу, села на каменный выступ у окна и, обхватив себя за плечи обеими руками, задумалась о чём-то. Пламя единственной свечи, стоявшей на подоконнике, трепетало, догорая. Рауль поколебался, но всё-таки вышел из своего укрытия и на цыпочках проследовал за девушкой.
- Мадемуазель де Шеверни! Беренис, вы ещё здесь? – Граф де Вержи крался вдоль стены, похожий на воришку, и его свистящий шёпот в сумраке ночи казался угрожающим.
- Кто это? – испуганно вскрикнула девушка, вскинув голову.
- Мадемуазель, я пришёл, чтобы сказать, что ваша речь в память о покойной разбередила мне душу. Не помню, когда я в последний раз пролил столько слёз, сколько их было пролито сегодня в часовне, перед гробом тётушки Эвон... – Осторожно начал Рауль, приближаясь к девушке мягкой неслышной поступью. – Мы с вами — так уж вышло! – не знакомы, но оба оплакиваем женщину, которая была для нас очень дорогим человеком...
В ответ на его слова девушка горестно вздохнула.
- Видит Бог, сколь мучительна для меня одна лишь мысль о том, что я больше никогда не увижу её, мою добрую наставницу, – с грустью проговорила она.
- О да, мы все скорбим, – тут же подхватил Рауль. – Нам всем будет не хватать её доброты и мудрых наставлений...
И притворно вздохнув, граф низко опустил голову.
Сказать правду, о том, что его тётушка была «доброй и мудрой женщиной», Раулю оставалось только догадываться: со своей престарелой родственницей он не виделся по меньшей мере лет десять. Он с лёгкостью забыл бы о её существовании ещё на десять лет, если бы она не напомнила о себе... своей смертью. И если бы вездесущий граф де Бриссак, который, как оказалось, был неплохо осведомлён о делах рода де Вержи, не рассказал о наследстве тётушки Эвон. Рауль до мельчайших подробностей запомнил их краткий, но многое открывший ему разговор.