Ущелье окончилось внезапно. Скалы-стены вдруг опали и расступились, свет фар померк в красноватом сиянии открытого неба. Быков увеличил скорость. «Мальчик» накренился, нырнул в последнюю рытвину, прогрохотал гусеницами по камням, и бескрайняя черная равнина, ровная и гладкая, открылась глазам межпланетников.
– Пустыня! – обрадованно сообщил Быков.
– Останови, Алексей! – дрожащим от волнения голосом попросил Дауге.
«Мальчик» остановился. Торопливо пристегивая шлемы, межпланетники бросились к люкам. Быков вышел последним.
Да, горы кончились. Гряда зубчатых черных скал, уходящая за горизонт, осталась позади. Позади остался и узкий, поразительно ровный проход. Но то, что вначале показалось пустыней, снова было неожиданностью. Во всяком случае для Спицына, никогда не видевшего пустынь. Он не мог себе представить пустыню без рыжих и черных песков, барханов. Перед «Мальчиком» расстилалась ровная, как стол, черная поверхность, по которой стремительно неслись туманные струи мельчайшей черной пыли. Далеко у горизонта, затянутого красноватой дымкой, медленно передвигались тонкие, грациозно изгибающиеся тени, словно исполинские змеи, вставшие на хвосты. И над всем этим – оранжево-красный купол неба, покрытый беспорядочной массой темно-багровых туч, с бешеной скоростью скользящих навстречу «Мальчику».
– Как вам понравится т а к а я дорога? – услыхал Быков голос Ермакова.
– Пустыня… – спокойно ответил он.
– Разумеется. Родной вам пейзаж. Правда, здесь нет саксаула, но зато это настоящая Гоби, настоящие Черные Пески.
– Черные-то они, черные… – Быков запнулся. – Ну, а дорога неплохая. Широкая, ровная… Теперь полетим.
– Ура! – дурачась, заорал Дауге. – И запируем на просторе!
Шутя и пересмеиваясь, межпланетники вернулись в транспортер. Настроение заметно поднялось. Только Богдан Спицын задержался у люка, оглянулся вокруг еще раз и сказал со вздохом:
– Здесь совсем как у Стендаля.
– То есть? – не понял Быков.
– Все красное и черное. Понимаешь, мне никогда не нравился Стендаль…
Быков снова занял место у пульта. «Мальчик» дрогнул и, набирая скорость, понесся вперед, плавно покачиваясь. Ветер подхватил и рассеял полосу пыли, сорвавшуюся с гусениц. Навстречу мчалась черная пустыня, ветер гнал по ней туманные полосы, горячую пылевую поземку. На красном фоне горизонта гуляли гибкие столбы, вытянутые к тяжелым тучам. Вот вспух маленький холмик, потянулся вверх крутящейся воронкой, влился в тучи – и еще один черный столб погнал по пустыне ветер.
– Смерчи, – проговорил Быков. – Сколько их здесь…
– Лучше не попадать в такую воронку, – заметил Дауге.
– Да, лучше не попадать, – пробормотал Быков, вспоминая, как однажды смерч – куда меньше тех, что гуляют по Венере, но тоже громадный – на его глазах превратил лагерь геологов в центре Гоби в песчаный бархан.
Ветер усиливался. Едва заметный у подножия базальтовой стены, теперь он стучал в лобовой щит транспортера, пронзительно свистел в антенном устройстве. Путь шел в гору, это становилось все заметнее. Транспортер поднимался на обширное плато. Местами слой песка был сорван ветром, и тогда гусеницы дробно стучали по белым потрескавшимся плитам обнаженного камня.
– Странная, однако, на Венере ночь, – сказал Юрковский, тыча пальцем в багрово-красный горизонт. – Ведь, если не ошибаюсь, мы сейчас на ночной стороне, Анатолий Борисович?
Ермаков слегка усмехнулся:
– Да, это ночь… Красное небо, красные тучи, красный сумрак. Так выглядит ночь на берегах Урановой Голконды. За триста километров к югу отсюда – вечный мрак, а здесь, как видите…
– Вечный закат, – пробормотал Спицын.
– Да. – Ермаков быстро взглянул на него. – Да. Именно так говорил Тахмасиб: «Солнце никогда не заходит над Голкондой…» Все это – и черные бури, и вечный закат – все это Голконда, все это загадка. Решать ее начнем мы.
– Скорей бы, – негромко сказал Юрковский, хрустнув пальцами, и отошел вглубь, к Дауге, который писал что-то, устроившись за маленьким откидным столиком.
Спицын, воткнув в шлем пучки разноцветных проводов, склонился над рацией, пытаясь – в который раз уже – связаться с «Хиусом». Дауге и Юрковский принялись обсуждать план изысканий, переходя время от времени на язык жестов, чтобы не орать и не мешать остальным.