— Не нашли.
— Не может быть!
— Счислял будто правильно, для верности возвращался назад, отклоняясь от курса, а острова не обнаружил.
— Что за черт! Тут дело неладное. Придется мне самому проверить. Где мы сейчас?
— Милях в двухстах восточнее острова.
— Командуйте поворот. Мы проверим каждую, как говорится, ложку воды. Должны найти остров. Я не буду спать месяц и не сойду с мостика, пока не появится остров.
Обратно пришлось идти против ветра. Корабль, меняя галсы, принужден был отклоняться далеко к северу и к югу, снова возвращаться почти к исходному положению и, таким образом, имел возможность проверить пространство до ложки воды. На марсе и по бортам стояли наблюдатели. Гольденберг не спускался с мостика.
При каждом бое склянок мичман определял место и, волнуясь, исписывал мелкими цифрами аршинную грифельную доску.
Через педелю, увидев Рубцова, склоненного над якорным клюзом, он прошептал растерянно:
— А острова-то в самом деле нет.
Гольденберг выходил из себя:
— Гром и молния! Такие чудеса могут быть только в России! Я понимаю, когда бегают крестьяне от помещиков… Но когда бежит целый остров — это возмутительно.
Выругавшись по-русски, он устало махнул рукой:
— Все потеряно. Остается возвращаться домой.
Белозерский прошел в каюту к немцу. Вышел он оттуда, обмахивая разгоряченное лицо какой-то сложенной вдвое бумагой.
По прибытии в Архангельск Рубцов был вызван к губернатору. В приемной никого не было, и шкиперу открыл дверь кабинета плотный лакей с толстым носом и густыми бровями. Сидя в глубоком кресле, начальник губернии потер гладко выбритый подбородок и сказал скрипучим голосом:
— Вот что, Дмитрий Ефимов… ты, кажется, житель Старосельска… Рекомендую тебе во избежание неприятностей пожить некоторое время у себя… на родине…
— Ваше превосходительство, разрешите узнать, в чем дело?
— Да ты, Дмитрий Ефимов, ни в чем не сомневайся. Тебе… м-м… и господин Гольденберг, и мичман князь Белозерский отменную аттестацию дали.
В это время сменные ямщицкие лошади уносили в Петербург Белозерского и Гольденберга.
В Санкт-Петербурге один из членов Адмиралтейств-коллегии, двоюродный дядя мичмана, отвел его в библиотеку и тщательно запер дверь.
— Что там у вас произошло, Глебушка?
Белозерский рассказал о неудачной экспедиции.
— Какие дела творятся на Руси, не приведи господи! Ну, что немец-то опростоволосился — туда ему и дорога, а остальные-то при чем? Конюх-то этот. Курляндским герцогом называемый, дюже осерчал… Следствие хотел затеять. Спасибо, губернатор, приятель мои, Рубцова вашего с глаз упрятал. Теперь тебе придется в Старосельск прогуляться. Со временем все образуется.
Князь удивленно посмотрел на дядины морщинистые желтые щеки.
— Чем провинился шкипер Рубцов?
Дядя скосил черные выпуклые глаза па ярко начищенную решетку камина и, как бы нехотя, произнес:
— Сам знаешь, в какой чести немцы у герцога. Невзлюбил ваш-то господина шкипера и перед отъездом донос на него написал… чтобы по возвращении… ну, сам понимаешь… А потом, как ты рассказываешь, передумал, что ли… И твоя аттестация помогла. Но уехать Рубцову следовало подальше.
— А со мной что, дядя?
— Ты за компанию с этим Гольденбергом попал. Хорошо, что в помощниках у него числился. Тебе приказано уходить в отставку. Сделай милость, уезжай, пока в верхах не передумали. Время смутное.
— А немец?
— Я тебе и говорю, что немец-то опростоволосился. Проболтался герцогу о рыбьем зубе. Тот и рассвирепел. Экое богатство из-под носа уплыло! Немец-то у него по приобретательству подручным был. Со злости послал он Гольденберга обратно в Ригу, мясом торговать. Ногами топал и кричал так, что в приемной слышали: “Тебе не экспедицией командовать, а говядину отвешивать!” Вот дела-то какие…
Получив отставку, князь удалился в свое Старосельское поместье.
Но часто старосельские кумушки удивлялись его золоченой карете, стоявшей у серого бревенчатого дома с тяжелой одностворчатой дверью, обитой железными полосами.
Князь проводил время в гостиной, пропахшей старым деревом, воском и гарным маслом. Рубиновая лампада перед божницей отражалась в двух трюмо и освещала стариков, сидевших в обитых коричневым репсом креслах орехового дерева.
Хозяин дома, голубоглазый старик с окладистой седой бородой, каждый раз обращался к гостю, наливая душистое вино в глубокие резные чашки из кости мамонта:
— Сколько раз мы ни встречаемся, ваше сиятельство, а вы мне об одном так поведать и не изволите: чего ради наш старый приятель, немчура, внезапно гнев на милость переложил и мне добрую аттестацию отписал? По тем временам кандалы да плети в награду за службу обильно раздавались. Думал я, что сия награда и меня не минует. А тут истинным чудом все обернулось. Не вы ли чуду тому сопричастны? Сам видел, как вы аттестацию немца исхлопотали.