Хабибов среди дружинников новичок. Учитывая его производственную специальность оператора по учету, Шахинов предложил ему стать нештатным сотрудником ОБХСС. Однако тот мягко, но настойчиво отказался.
— Меня очень интересует работа уголовного розыска, — сказал он.
— Уголовный розыск, уголовный розыск… Всем нравится уголовный розыск, — неожиданно раскипятился Салех Исмайлович. — А что там особенно интересного? Ничего нет интересного. Одного лови, другого лови, все время лови… Посидеть, подумать некогда. А нам длинные ноги не нужны. Нам голова нужна. Вот я вас спрашиваю, молодой человек, чем интересней работать, ногами или головой?
— Посидеть, подумать, конечно, неплохо, — вмешивается Рат, — но когда в это время обчищают базу, например, то лучше уж иметь длинные ноги.
Шахинов прекращает дискуссию:
— Ну, так как же, товарищ Хабибов?
Тот поднимает миндалевидные, в паутинках глаза и, стараясь не смотреть в сторону Салеха Исмайловича, повторяет:
— Мне бы очень хотелось помогать уголовному розыску.
— Что ж, Салех Исмайлович, придется вам пока обойтись без новых помощников, — констатирует Шахинов. — Желаю всем успеха, и профессионалам, и любителям.
Фаиль ведет новобранцев к себе знакомить с основами патрулирования, рейда, операции, а профессионалы расходятся по кабинетам.
Трудно начинать какое-нибудь дело с нулевой отметки. Еще труднее — возвращаться к начатому неудачно. И совсем уж тяжело, если сделать это предстоит именно тебе.
Вот она, тонюсенькая папка с несколькими бумажками, аккуратно подшитыми и пронумерованными следователем. Уголовное дело, приостановленное за нерозыском преступника.
С появлением свидетеля и новых данных я уже обязан это сделать. Абстрактное понятие: “неизвестный преступник” материализовалось в конкретное лицо с целым рядом примет. Теперь я обязан его искать. Если бы наши желания совпадали, все было бы очень просто. Он позвонил бы мне по телефону: “Здравствуйте, товарищ, это вы интересуетесь кражей из квартиры Саблиных? Когда и где нам будет удобнее встретиться?” К сожалению, сыщику на взаимность рассчитывать не приходится и ему самому нужно изыскивать возможности ускорить встречу. И мы обязательно встретимся. Такая у нас профессия: рано или поздно встречаться с преступником.
Я не успел еще ничего изыскать, как появился Рат и сунул мне под нос подколотые исписанные листы.
— Срочно изучи материал и доложи свои соображения. Учти, возбудить январем уже не удастся, так что сам понимаешь…
Конечно, понимаю. Если бы можно было возбудить уголовное дело в январе, Рат не стал бы так торопиться. Материал этот мне знаком: элементарное мошенничество. Вся сложность — в сроках. Тратить больше трех дней на доследственную проверку по такому делу мы не имеем права, значит, придется возбуждать декабрем. С другой стороны, до конца года — считанные дни, и без выставленной карточки на подозреваемого преступление будет значиться нераскрытым. Таким оно пройдет по всем годовым отчетам, начиная от нашего горотдела, до МВД республики включительно. А для того чтобы выставить заветную карточку, надо найти подозреваемого или, по крайней мере, установить его личность. А это опять-таки упирается в сроки. Как ни крути: все должно быть в ажуре именно к 1 января. В общем-то, ситуация знакомая всем производственникам. Вот только, честно говоря, до сих пор не пойму, почему и милиция должна ориентироваться на эти планово-годовые критерии?
Судя по газетам, квартальные и годовые производственные авралы возникают из-за неритмичности в работе по причине, скажем, несвоевременных поставок необходимых материалов. Но поставщики в конце концов тоже несут ответственность и на них можно “нажать”, а тут попробуй договорись с мошенником, чтобы он не обмишуривал своих сограждан в последнюю декаду квартала или года. Ну ладно. Это у меня, как в старинных пьесах, реплика “в сторону” Придется изучить и срочно обзавестись соображениями.
Примерно через полчаса изучил и обзавелся. Фабула предельно проста. Некий солидный гражданин в течение десяти дней умудрился договориться о продаже приморской дачи с четырьмя потенциальными покупателями. И даже получить у всех четырех задатки. И даже за чужую дачу. Потому что, как выяснили покупатели позже, принадлежала она совершенно другому солидному гражданину, даже не подозревавшему о существовании первого. Уяснив это обстоятельство, покупатели подали заявления в милицию и стали потерпевшими. А наш горотдел оказался тем самым конкретным органом, в обязанность которого входит восстановление нарушенных прав граждан и привлечение к ответственности нарушителя оных.
За три дня горотдел сделал все, что положено сделать. По таким преступлениям сложных расследований, как правило, не требуется, это — типично сыскное дело. Ориентировка с приметами преступника разослана и, надо полагать, рано или поздно обязательно сработает. Однако такая неопределенность со сроками в силу объясненных причин горотдел не устраивает. Поэтому Кунгаров и потребовал дальнейших соображений.
Пока я соображал, образовалась завеса из сигаретного дыма. Сквозь нее едва различим настенный плакат с изображением черепа и дымящейся сигареты, а уж о тексте и говорить нечего. А жаль, ведь он очень поучителен. И вообще — красочный плакат. Идея развесить его во всех кабинетах пришла нашему замполиту Фаилю Мухаметдинову. Хорошая идея. При первом рассмотрении плаката у меня мурашки по спине бегали, а потом ничего, привык. И обитатели других кабинетов, по-моему, тоже свыклись. Как-то вскоре после торжественного и одновременного расклеивания этих плакатов (“Наступать, так широким фронтом”, — сказал Фаиль) я застал его за любопытным занятием: он стоял нос к носу с черепом, и плакатная струйка дыма выглядела жалкой по сравнению с тем, что удавалось выпускать ему.
— Соревнуемся? — ехидно спросил я.
Фаиль смутился, а потом, рассмеявшись, сказал:
— Вырабатываю иммунитет. Плакат, в общем-то, отличный. Разве нет?
— Впечатляет, — осторожно согласился я, а он безнадежно махнул рукой: — Черта с два. Никто у нас курить, по-моему, не бросил.
И все-таки определенную пользу плакат принес. Как выразился Шахинов, некурящим он доставил и продолжает доставлять много тихой радости. К ним относится и Агабалян, поэтому я десять минут продержал открытыми дверь и окно. Ну вот, совсем другое дело. Теперь со своими соображениями можно, пожалуй, и к Рату.
В дверях кунгаровского кабинета сталкиваюсь с выходящим Эдиком. Впрочем, если быть точным, ударяюсь об него. И это, поверьте, чувствительно. Особенно после того, как он отдохнул на курсах повышения квалификации. Эдик — не гигант, но природа компенсировала рост чрезвычайно высоким удельным весом тела. Наверняка оно наряду с кальцием, фосфором, углеводами и белками содержит какую-нибудь разновидность скальных пород. Недаром он родом из Карабаха. А в лице у него никакой жесткости, оно всегда улыбчиво, и большие оленьи глаза взирают добродушно.
— Ушибся? — участливо спрашивает он.
— Разогнался, — ворчит Рат. — Или ты узнал, куда ехать за мошенником?
— Я знаю, куда ехать, чтобы узнать это.
— Небось накурил… — доносится реплика Эдика уже из коридора. Он вообще склонен к неожиданным, но прагматическим выводам.
Наверное, поэтому в горах Карабаха так много долгожителей.
Выслушав мои соображения, Рат машинально косится на листы календаря, кивает.
Теперь я собираюсь наконец сообщить ему о новом свидетеле по “своему делу”. Однако по выражению лица вижу: он меня не слушает, тщательно собирает бумаги в папку “для доклада”. Шахинов аккуратист во всем. Начиная от собственной внешности — днем ли, ночью — всегда выбрит, форма или штатское будто из-под утюга, туфли сияют, как паркет, ухоженный полотером, — до отношения к любому, даже незначительному документу. В секретариате не знают так точно как он: где, у кого и зачем находится в данную минуту тот или иной документ. Незаметно для себя, и мы все под его влиянием стали намного аккуратнее. Даже Рат, скептически относившийся ко всему, что связано с бумагами. Теперь при случае он любит подчеркнуть: “Действие и документ — две стороны одной медали”. Ему, конечно, кажется, что он всю жизнь так думал.