Уступив Володиному напору, Ольга Порфирьевна вручила ему ключи от бывших каретных сараев.
Володя доставал один за другим толстенные альбомы. Саша на вытащенном во двор столе рассматривал листы и затевал посторонние разговоры:
— Ты когда-нибудь, Володя, задумывался над тем, почему Пушков писал ее в турецкой шали? Старинные турецкие шали ни на ком так не смотрятся, как на русских красавицах. Вообще шаль живописна. — Саша мелкими шажками прошелся вдоль стола, изобразил, как женщина накидывает на плечи дорогую шаль. — Я зимой был на выставке русских шалей. На улице Станиславского. Там есть старинные хоромы и в них — выставочный зал. Знаешь, о чем я подумал? Современные женщины носят мексиканские пончо, но шаль — это совсем другое, они не сумеют… И походка не та, и статности нет. Шаль на плечах… Это совсем другое, ныне исчезнувший тип женщины. Человеческие типы так же исчезают, как исчезали археоптериксы…
Саша рассеянно поднимал с земли щепку, закладывал страницу и перелистывал дальше.
— Кстати, тебе не кажется, что походка полной женщины, матери семейства, в общем-то, более естественна, более женственна, чем выделанный шаг тощей манекенщицы?
Саша откусывал травинку, клал меж страниц и наборматывал какую-нибудь песенку.
— Тебе не кажется, Володя, что есть мелодии, которые застревают у нас не в ушах, а в зубах? Как жилистое мясо.
Он методично перебрал все страницы, раздумчиво покопался в рыжей бороде и сообщил Володе свои соображения:
— Где заложены щепки, там узор, которого Пушков никогда бы себе не позволил. Художник, совершивший такую пакость, погибает навеки. А вот где травинки, там, возможно, он. Я не утверждаю. Может быть, он, а может быть, и не он. Показывать фокусы я не собираюсь.
Володя насчитал в альбомах около пятидесяти щепок.
Травинок оказалось только четыре. Номера образцов, заложенных щепками и травинками, Володя переписал в блокнот и вытащил все закладки.
Во дворе появилась Танька.
— Четыре балла! — сообщила она небрежно.
— Какой вопрос завалила? — строго осведомился брат.
— Дополнительный по Щедрину.
— Самый трудный писатель в русской литературе! — поспешил на выручку Саша.
Володя смотрел, как они уходят вдвоем. Пигалица Танька в стареньком школьном платье выше колен — слава богу, что пришла мода на мини! — и бородатый Саша в заношенной ковбойке и вытертых штанах.
«Он ее не прокормит, — мрачно размышлял Володя. — Они оба себя не сумеют прокормить. А мне их двоих не вытянуть на мою музейную зарплату. Хоть иди с кистенем на большую дорогу!»
В вестибюле музея ему повстречался Фомин. Они молча кивнули друг другу. В распахнутые парадные двери валила крикливая детская экскурсия. Все ребята были в одинаковых красных пилотках.
— Пройдем к тебе, — предложил Фомин.
У себя в кабинете Володя по-хозяйски сел за стол. Следователю пришлось занять место в кресле.
— Вопросы есть? — Володя решил держаться вызывающе.
— Да нет, — благодушно ответствовал Фомин. — Хочу тебя успокоить. Сегодня вдова у вас не появится. И завтра тоже.
— Надеешься?
— Располагаю точными данными.
— Ты не очень-то верь в ее хвори. Я эту даму знаю лучше, чем ты. У Веры Брониславовны богатырское здоровье.
— И тем не менее…
Фомин держался с поразительной самонадеянностью. Володя решил, что кто-то посолидней едет на подмогу путятинскому Мегрэ.
— Меня ты все еще подозреваешь?
— Тебя, Кисель, ни в чем нельзя заподозрить! — заявил Фомин с апломбом. — Видишь ли, у тебя нет никаких тайных пороков. Разумеется, кроме твоей тайной гордыни. Ведь любовь не порок? — Фомин засмеялся.
Володя невольно схватился за верхний ящик стола.
— Ты не имел права шарить в моих бумагах!
— Я и не шарил! — весело заверил Фомин. — Я заглянул случайно, краешком глаза. А вчера вечером…
— Что вчера? — перебил Володя. Его злила самоуверенность Фомы. — Ты у них отобрал вторую копию?
— Не имею права.
— А тебе не приходило в голову, что ты вчера держал в руках вовсе не копию, а оригинал?
Он рассчитывал, что Фома клюнет на такого «червяка». Но Фома зевнул лениво:
— Мне-то? Нет, не приходило. Я абсолютно уверен, что видел и держал вчера в руках не оригинал, а копию. Да, я не могу отличить Гогена от Ван Гога, как ты вот тут вчера изощрялся, но я сын ткача, внук ткача и правнук ткача. Старинную холстину от новенькой я уж как-нибудь могу отличить, не сомневайся.
12
Фомин вышел из музея. Навстречу по ступеням вприбежку поднимался Футболист.