В отличие от нашумевшего Бермудского треугольника наш Бермудский четырехугольник выглядит гораздо скромнее, но, как убедится читатель, речь идет о фактах не вымышленных, а строго доказанных.
После этого необходимого пояснения мы с чистой совестью можем вернуться к нашему повествованию.
ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой кое-что проясняется
Очнулся Редькин в комнате без окон, без дверей, в каких-то сетях, подвешенных к потолку. Сети слегка покачивались, баюкая Колю. В голове было непривычно пусто. Коля попытался вспомнить, что с ним произошло, но нить воспоминаний обрывалась на Бермудском четырехугольнике. Некоторое время он лежал неподвижно, потом приподнялся, оглядываясь по сторонам. По соседству висели еще два гамака, в которых, точно выловленные осетры, покоились Сид и Тараканыч. Кто-то быстро пробежал по Колиной ноге, и он едва не вскрикнул от страха.
— Без паники! — услышал Редькин голос попугая.
В этот момент зашевелились толстяк и чародей. Они открыли глаза, уставились друг на друга и почти хором воскликнули:
— Где мы?!
— На том свете! — насмешливо ответил Леро.
— Молчи, мерзкая птица! — сердито прошипел Тараканыч. — В кастрюлю попадешь!
— На том свете! — упрямо повторил попугай.
Злой волшебник снял с головы фуражку и запустил ее в Леро. Леро поймал ее клювом.
— Верни головной убор! — заорал Тараканыч. — Кому говорят, отдай кепочку!
Вдруг Сид спрыгнул на пол и начал биться о стену своим тяжелым телом.
— Отпустите меня! — истерично умолял Котлетоглотатель. — Я ни в чем не виноват… Согласен на любые условия! Будьте же милосердны…
Толстяк заплакал и сполз вдоль стены на пол.
— Прекратить истерику! — отчеканил Леро, добавив по латыни: — Дум спиро, спэро![17]
Коля покинул гамак, чтобы утешить бедного Сида, но неожиданно стена, у которой рыдал Джейрано, медленно двинулась вверх, и в комнату вошел странный смуглый старик с дымчатой бородой до груди. У него была крупная шишковатая голова, стриженная под полубокс, розоватый нос, имевший форму перевернутого вопросительного знака, часто моргающие глаза и тонкие губы уголками вниз. Фигура у незнакомца была довольно стройная; возможно, благодаря одежде и обуви: тонкий голубой свитер, голубое трико, легкие сапожки. На поясе у него болтался небольшой приборчик, вероятно портативная вычислительная машина. Более всего поразили Редькина два полуметровых птичьих крыла, растущих из спины незнакомца.
Бородач склонил голову и произнес:
— Зункам халбары!
Язык был Коле неизвестен, он вопросительно взглянул на полиглота Леро. Но попугай молчал, озадаченный услышанной фразой.
«Похоже, приветствует нас», — предположил Редькин и, на всякий случай, приложив правую руку к сердцу, сказал:
— Халбары зункам, то есть большое спасибо за теплый прием!
Старик, вероятно, кое-что понял и кивнул.
— Эй, борода! — с вызовом выкрикнул Тараканыч. — Крылья твои? Или под ангела работаешь?
Бородач лишь пожал плечами и жестом пригласил всю компанию следовать за ним.
Они перешли в небольшой зал, где увидели несколько кресел, какие-то приборы и экран, висящий на стене. Незнакомец указал им на кресла, предлагая сесть, а сам занял место у пульта.
— Ребята, не садись! — зашептал Тараканыч. — Я эти штуки знаю. Будет зубы рвать или правду пытать…
Поколебавшись, Коля все же сел в одно из кресел. За ним последовали Леро и Сид. Чародей вздохнул и, пробормотав: «Мне терять нечего», тоже опустился в кресло. Старик нажал клавишу на пульте, раздалось легкое жужжание, и над головами сидящих появились никелированные колпаки, похожие на те, под которыми сушат волосы в женских парикмахерских.
На экране возникло изображение руки, и в ту же секунду Колин мозг воспринял слово «акур». Затем Редькин увидел на экране стол, а в его память ввелось слово «лоте». Коле стало ясно, что старик знакомит их с неизвестным языком. Сначала Коля решил, что этот язык выучить очень легко, поскольку достаточно любое слово произносить задом наперед, но вскоре убедился, что такой подход был бы ошибкой. Так, например, «шея» в переводе на новый язык звучала «гмуя», «лицо» — «фаска», «время» — «тикс-такс», «дождь» — «мсечь» и так далее. В течение минуты на экране успевало промелькнуть примерно тридцать предметов.
Самым удивительным было то, что не требовалось никаких усилий, чтобы запоминать новые слова. Они прочно застревали в ячейках памяти, не путаясь и не перемешиваясь друг с другом. За каких-нибудь два часа Редькин и его спутники запомнили около четырех тысяч слов, и когда урок закончился, они могли свободно понимать и говорить на этом языке.