— И ничего другого!
— А ключи?
— Они ничего не доказывают. Вул не получит больше того, что ему следует. На все есть закон. Вул это знает. Но это еще не все. Предположим, что он жертва какого-то непонятного плана и знает, что сообщники его предали. Как вы думаете, что он станет делать?
— Выдаст остальных из чувства мести, — предложил Ки-реев. — Это, кстати, его единственная возможность для мести.
— Не уверен, что вы правы. Тогда вообще рушится вся их затея на корню. Все схвачены, деньги возвращены — ему-то с этого какой прок? Моральное удовлетворение?
— А почему бы и нет?
— Это ваше удовлетворение не стоит восьмидесяти четырех тысяч. Вул — личность битая и прекрасно понимает, что пустить деньги в ход мы им не дадим. Те, кто на свободе, должно быть, тоже понимают это. Здесь одна гарантия не попасться — попридержать деньжата. Как долго? Чем дольше, тем лучше. Может быть, как раз столько, сколько ему сидеть. В этом случае он не прогадает. Отсидев, он получит возможность шантажировать их. От него придется откупаться, и это будет стоить недешево. Ладно, здесь пока все.
Старший лейтенант закрывал кассу. Зенич ждал его на заводском дворе. Здание заводоуправления стояло в самом центре двора, и подходы к этой злосчастной двери отлично просматривались со всех сторон.
— Покажите, пожалуйста, где останавливается автобус? — попросил капитан Киреева, когда тот вернулся.
Старший лейтенант показал.
Получалось, что напротив входа в кассу.
ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ СОРОК ЧЕТЪРЕ МИНУТЫ
Сегодня по приказу прокурора Вул был перевезен в Приморск. Узнав об этом, Мытарев распорядился немедленно доставить арестованного к нему.
Та неделя, которую Вул провел в Южном, несомненно, была ему на руку. У него оказалось достаточно времени все обдумать. Как бы он ни повел себя теперь, это будет поведение человека, хорошо организовавшего свою защиту.
В данную минуту тактика отношений с ним строится на предположениях, а не на фактах. К сожалению, он сейчас хозяин положения, но этого не знает и не почувствует, даже если играть с ним в открытую, — в подобных положениях любая откровенность принимается за недоговоренность. Он ждет атаки, а надо предложить ему мир. Надо любыми средствами сбить его с толку, заставить бросить позиции, которые он приготовился защищать. Сомнения — плохой спутник в рукопашной, а вдруг подоспеют еще и факты? Ясно было одно: откровенность Вула стоит упорной кропотливой работы многих людей и времени, которого, как всегда в таких случаях, не хватало. Добиться этой откровенности значило бы все.
Ввели Вула. Он нащупал цепким взглядом хозяина кабинета, поклонился и замер, изобразив полную готовность исполнить все, что прикажут.
— Проходите и садитесь вот сюда, — показал полковник.
Вул обогнул стол и уселся напротив окна, сложив руки на коленях, — воплощение смирения и покорности.
— Я знаком с вами давно, но встречаемся мы впервые, — начал Мытарев. — Признаюсь, что эта встреча не вызывает во мне особой радости.
— Судьба, — виновато сказал Вул.
— Перестаньте. Я читал ваши показания и хочу сказать, что не верю ни одному слову. Если вы вдруг передумали и решили говорить по существу дела…
— Могу повторить, что рассказал, — поспешно вставил Вул.
— Ясно. Вам знакома фамилия Цырин?
— В первый раз слышу.
— Я так и думал. Тогда вам будет проще перенести этот удар… Цырин убит сегодня утром.
Вул не переменил ни позы, ни выражения лица.
— Распустилась молодежь, — сказал он безразлично. — В ихнем возрасте мы вели себя скромнее.
— Знаем, как вы вели себя в «ихнем возрасте», — заметил полковник.
Машинально или с какой-то определенной целью Вул при упоминании о Цырине заговорил о молодых, и надо было показать, что это заметили, но вскользь, не выпячивая.
— Он действительно молод, — продолжал Мытарев, — это вы верно подметили. Ему тридцати не было. Работал шофером междугородного автобуса, часто бывал в столь чтимом вами Южном, а свободное время посвящал довольно своеобразным наклонностям.
Вул принимал игру.
— Не понимаю, какое это имеет отношение ко мне, — сказал он. — Но, чтобы поддержать разговор, могу поинтересоваться, чем он занимался.
«Отлично, — подумал полковник. — У тебя ведь одна цель — выбраться из дела с наименьшими потерями. Откровенность в твоем положении имеет смысл в определенное время, и, когда ты поймешь, что такое время настало, ты отыграешь. Я проинформирую тебя сейчас, а потом дам возможность разобраться. У нас совершенно нет времени, но ты будешь считать, что у нас его вагон, а у тебя нет. Ты заспешишь, иначе я плохо изучил вашего брата за тридцать лет».