— Да, конечно.
Следователь с Камоликовым ушли.
— Слушай, может, это не Цырина работа, а? — сказал Бежан.
— Его. Место шофер указал точно.
— А убит кто? Пограничник?
— Очевидно.
— Но мотивы? Какие у Цырина были мотивы? — воскликнул Емелин.
— Если б знать, — вздохнул капитан. — Вопрос всем. Почему убийца раздел труп?
— Убийство совершено с целью ограбления, — мгновенно отреагировал Емелин.
— Или для того, чтобы спрятать одежду, если она может что-нибудь поведать о личности убитого, — сам и ответил Зенич. — Как думаете, мундир — это заметно?
— Заметно, — согласился Бежан. — Но и тащить его за собой в город не резон.
«Или все наоборот», — сказал себе капитан.
— Наши мнения совпали, — сказал он им. — Берите втроем мою машину и попробуйте поискать.
— Где и что? — спросил Бежан.
— Мундир и чемодан. На тридцать шестом километре, там, где он бросил автобус.
— А здесь?
— Здесь я смотрел.
— Мы поехали, — сказал Бежан. — Вдруг что-нибудь…
— Только на это «вдруг» и можно рассчитывать. Они уехали. Капитан остался на дороге.
«Только бы они ничего не нашли, — думал Зенич. — Только бы там действительно ничего не было. Если они найдут мундир, я отказываюсь что-либо понимать. Пограничник, тридцать восьмой километр, катастрофа — все это как-то связано, и докопаться до истины мы сможем, только распутавшись с автобусом. Возможно, заговорит кассирша. Возможно, раскроется Вул. Но во-первых, не гарантированы степень их осведомленности и искренности. А во-вторых, и это главное, ни Вула ни Литвиновой не было сегодня ночью здесь, на тридцать восьмом километре.
Что связало Цырина с пограничником в этот трагический узел? Почти сто километров они ехали вдвоем. Сидели рядом и говорили. О чем?
Может, этот парень стал невольным свидетелем каких-либо дел Цырина днем пятнадцатого? Сомнительно. Он не откладывал бы свои объяснения с шофером до тридцать восьмого километра. Заподозрил что-нибудь? Не мог Цырин проговориться. Но тогда версия о том, что шофер устранил пограничника, как свидетеля, разваливается еще не выстроенная. А мундир?
Поищем еще. Пограничник выглядел отпускником. Был веселым и разговорчивым. Был с чемоданом. Чемодан этот в автобусе не нашли, зато он фигурирует во всех свидетельских показаниях о Цырине на всем пути его от дома до причала. Чемодан — такая же улика, как и мундир. И как и от мундира, от него надо было избавляться. Пока все логично. Допустим, он положил мундир в чемодан. Но тогда почему же всюду таскал чемодан с собой? Почему взял на лодку? Почему потом чемодан исчез с лодки? Что было в этом чертовом чемодане?
Деньги? Нет, не деньги. Они перевезли их сразу и хранили в двух канистрах.
Значит, мундир. Но зачем Цырину мундир?
Представь, что ты солдат и едешь в отпуск, — сказал себе капитан. — Тебе нетрудно это представить. Ты не так давно был солдатом и прекрасно все вспомнишь. По пути ты ведь встречался с кем-то, что-то рассказывал. Что?
Вот что. Ты рассказывал своим попутчикам все про себя. И о том, кто ты. И куда едешь. И откуда. В такие минуты тебя мог расколоть каждый, кому это было нужно. Счастье твое, что никому это не было нужно.
А Цырину это было нужно? И ему не нужно! Вы проговорили всю дорогу. А потом он тебя убил. Почему он тебя убил? Что такого ты ему сказал? Что ты солдат и едешь домой, быть может, за тысячи километров отсюда?
Тысячи километров… Тысячи километров… Тысячи километров…
Вспомни, что сказал Мытарев во время вашего самого первого разговора сегодня. Он сказал что-то такое, что сейчас было бы очень кстати.
Какую-то эти подлецы видели дополнительную гарантию собственной безнаказанности, вот что он сказал.
Тысячи километров…
Вот что ты ему сказал! Ты куда-то ехал. Куда-то очень далеко. И через несколько часов тебя бы уже не было в Приморске. А он ухватился за твои слова. Ты предоставил ему возможность одним махом уйти от всех. Под твоим именем. Ценой твоей жизни. И он сделал выбор. Он долго решался. Целых сто километров. До тридцать восьмого, где мы сейчас стоим и уже ничего не можем сделать для тебя. Конечно, мы можем найти того, с царапиной на горле, и мы его найдем, но что это будет значить лично для тебя?
Зато это будет значить все для нас…»
— Владимир Николаевич! — донеслось из плавней.
Зенич пошел на голос и снова услышал, как закричал Камоликов:
— Скажите, пусть дадут свет!
Капитан вернулся к «рафику» и постучал в кабину. Открылась дверка, и высунулся водитель. Зенич объяснил ему, что нужно делать. Водитель включил мотор. Автобус медленно сполз с трассы, остановился, и лучи из трех его фар — одна была установлена на крыше — спроектировали дождь на экран вечера. Дождь выглядел совсем нестрашным — блестящие полоски, перечеркивающие лучи, казалось, вскипали на свету.