Между тем, книгу. Тура Хейердала «Экспедиция на «Кон-Тики», посвященную доказательству вышеупомянутой и, прямо скажем, не самой животрепещущей теории, читают миллионы людей, она вышла десятками изданий. Героями книги восхищаются, им хотят подражать, им, наконец, просто завидуют. Но может быть, здесь научная идея вообще ни при чем, просто мы восхищаемся отвагой шести людей, вступивших в единоборство с океаном на утлом плоту? Тогда представим себе, что Хейердал и его товарищи переплыли океан тем же способом, но ради голого спортивного интереса. Наверное, об этом событии сообщили бы газеты, но плавание никогда не имело бы столь широкого резонанса.
Нечто подобное должно происходить и в фантастике. Высоких художественных результатов в этом жанре можно достичь только в синтезе — оригинальная фантастическая гипотеза должна быть намертво завязана с нравственной проблематикой, причем командные высоты в произведении должна занимать именно эта, человеческая, а не техническая сторона.
На нее, эту сторону, обратил внимание такой квалифицированный читатель фантастики, как дважды Герой Советского Союза космонавт Н.Н.Рукавишников:
«Научно-фантастическую литературу я по-настоящему полюбил лишь несколько лет назад. И совсем не потому, что здесь якобы открыт простор для самой необузданной фантазии автора. Ведь фантастика — это жанр литературы. А в литературе нас всегда интересует главное — человек и его взаимоотношения с другими людьми. Именно в научной фантастике благодаря несложному «технологическому» приему литератор получает возможность для эксперимента. Необычность ситуации позволяет ему раскрыть те качества человеческой личности, которые попросту не проявляются в обычных жизненных условиях, раскрыть глубины духовного мира человека. Ведь никого, по сути дела, не интересует, какую скорость развивает звездолет и как живут вымышленные человечки на далекой планете. А вот как ведут себя люди, находясь многие годы в звездолете, и как воспринимают необычные для себя явления во Вселенной, каким глубоким и безграничным по мощи может быть человеческое мышление, — вот то, что я выношу для себя из чтения научно-фантастической литературы».
Правда, в этом же интервью, опубликованном в «Литературной газете», Н.Н.Рукавишников говорил о том, что ценит и те сочинения, в которых выдвигаются смелые научные идеи. Но он не случайно добавил, что такие произведения должны писаться не просто литературно одаренными людьми, но специалистами, то есть имел в виду научные фантазии, жанр, безусловно, очень важный и нужный, но к художественной литературе отношения не имеющий. Вспомним, например, известные фантазии К.Э.Циолковского.
Никому, конечно, не запретишь искать свои пути, и я отдаю должное таланту и изобретательности того же Г. Гуревича. Но все же мне кажется, что вокруг подобных произведений никогда не будут сталкиваться копья, не будут возникать читательские дискуссии, у них не будет яростных противников и не менее фантастичных сторонников, словом, всего того, что сопутствует большой, настоящей фантастике. Ибо спорить в них не о чем. Не станешь же дискутировать о том, можно иди нельзя замедлять течение времени.
Попробую в доказательство своей позиции привести еще один пример с помощью самого Г.Гуревича. Когда при чтении возникает волнение? Только тогда, когда имеешь дело не с формулами и аксиомами, а с людьми, их характерами и переживаниями. Такое волнение возникает, когда читаешь рассказ Г.Гуревича «А у нас на Земле». Землянин-космонавт в результате катастрофы попадает на планету, где царит развитой феодализм. У него нет надежды вернуться на родину, и он вынужден прожить жизнь среди обывателей, переполненных религиозными и прочими предрассудками. Его рассказы о Земле сначала слушают с восторгом, воспринимая их, как забавные сказки, но в какой-то момент землянин становится помехой главному жрецу. Его приговаривают к смертной казни. Цена жизни — отречение. Он должен всего-навсего публично заявить о том, что Земли с ее непривычными, поражающими воображение порядками не существует, что он ее выдумал. Возникает ситуация, которую по-разному решили Джордано Бруно и Галилео Галилей, то есть речь идет не о технике, а о человеческой стойкости, принципиальности, о смысле жизни, наконец. И эта истинно человеческая судьба волнует, несмотря даже на обыденность сюжетного зачина.
Вообще говоря, этот сюжетный стереотип весьма распространен в сегодняшней фантастике. Если спрессовать его до алгоритма, то он будет выглядеть так. В окрестностях незнакомой планеты терпит аварию земной звездолет. Затем выясняется, что на планете существуют какие-то формы жизни, при ближайшем рассмотрении оказывающейся разумной. Аборигены, как обычно именуются всевозможные мыслящие «папоротники», встречают пришельцев а) враждебно-настороженно или б) приветливо-понимающе. В свою очередь земляне относятся к существам а) агрессивно, б) дружелюбно. По такой схеме создано бесчисленное количество научно-фантастических рассказов. Авторы их наивно и, надо думать, искренне полагают, что самого факта наличия звездолета и упоминания о внеземной жизни достаточно, чтобы произведение а) было признано научно-фантастическим и б) имело право на публикацию.