Фотий ван Кун стоял в стороне, в полутьме, на расстоянии вытянутой руки от крайнего воина. Он тоже смотрел наружу, но видел совсем иное. Он видел знакомую уже поляну, за которой будет пригорок, поросший корявыми колючими деревьями, затем, если обогнуть пригорок узкой дорожкой, будет другая поляна, у скал. Там купол и служебные помещения экспедиции, где домовитая Эльза Браун и неразговорчивый Тимофей ждут его, где Львин сейчас напевает неразборчивую для европейского уха бирманскую песню и что–нибудь, как всегда, мастерит и не подозревает, что корабль, которого ждут с таким нетерпением, — оборотень, таящий внутри себя смертоносные микробы вражды. И эти существа, которые вполголоса разговаривают рядом, через минуту могут обернуться жестокими чудовищами…
Один из воинов вдруг сказал что–то громче. Остальные после паузы засмеялись.
Фотий ван Кун глядел на их босые ноги. Смех показался ему зловещим.
Он неправильно понял причину смеха. ДрокУ, старший воин, из благородных, желтоволосый исполин с тщательно завитыми и смазанными жиром усами, сказал, что хорошо бы, если бы гиганты вымерли, но их женщины остались. Над этой шуткой и засмеялись воины.
Разумеется, если писать о представителе великой и мудрой галактической цивилизации, то приятней полагать, что такого человека не могут сломить побои и пытки. Что истинная интеллигентность воспитывает внутреннее презрение к боли и мучениям. Разумеется, этот идеал вряд ли достижим. Фотий ван Кун был напуган, унижение и боль жили в его теле. Но в то же время в нем росла ненависть к тем, кого он предпочитал называть существами, так как был приучен с детства к определенным правилам, признакам, отличающим людей от иных неразумных существ. Ненависть была бесплодной, она питалась озлобленными мечтами выпоротого мальчика. Планы мести были грандиозны и невыполнимы. Фотий ван Кун старался верить, что наступит момент, когда он властно заговорит с мучителями, раскидает их, беспомощных и испуганных, в разные стороны…
Он понимал, что три археолога — последние свободные люди на планете. В ван Куне росло нетерпение, обязательность действия. Неизвестно, как остановить пиратов, но и бездеятельность была невыносима.
Начался мелкий, занудный дождик. Капли взбивали пыль на пандусе и затягивали туманной сеткой недалекий лес и холмы.
Вездеход стоял совсем близко от пандуса, в нескольких метрах.
Фотий ван Кун смотрел на вездеход и удивлялся: как же они не сообразили, что вездеход нужно охранять? Ведь кто–нибудь может добежать до него, влезть внутрь и умчаться в лагерь. И тут же он спохватился: а кто сможет это сделать? Пилоты заперты по каютам. И тогда он понял, что когда рассуждает о «ком–то», то имеет в виду себя самого. Это он может добежать до вездехода, прыгнуть в открытый боковой люк и помчаться к лагерю…
Он мысленно добежал до вездехода, пригибаясь и виляя по полю, чтобы в него не могли попасть из духовых трубок, прыгнул внутрь и даже мысленно закрыл люк. Он вздохнул с облегчением и только тогда понял, что в самом деле он никуда не бежал, а по–прежнему стоит за спинами воинов.
За спиной археолога, в глубине коридора, послышались голоса — к выходу спешили горцы, чтобы отправиться в лагерь экспедиции. И этот шум как бы ударил Фотия ван Куна в спину.
Он отчаянно оттолкнул ДрокУ, чуть не свалил с ног другого воина и кинулся вниз, по пандусу.
Он забыл, что надо вилять и пригибаться, потому что оказалось, что до вездехода куда дальше, чем казалось. И все силы ван Куна ушли на то, чтобы добежать.
От неожиданности воины не сразу начали стрелять. И не сразу погнались за археологом.
Ван Кун уже карабкался в открытый люк, когда одна из стрел настигла его, но, к счастью, лишь пронзила рукав. Фотию показалось, что кто–то держит его, и он закричал, вырываясь, и рванулся так отчаянно, что разорвал крепкую ткань, и упал внутрь машины, расцарапав щеку.
Через несколько секунд Фотий ван Кун настолько пришел в себя, что закрыл и задраил люк. Тут же по люку ударил боевой топор ДрокУ.
Пригнувшись, ван Кун рванул машину вперед, вездеход подпрыгнул. Он не был приучен к такому обращению. Но вездеход был прочной машиной. Он выпрямился и шустро пополз, отбрасывая гусеницами траву и прибитую начавшимся дождем пыль.
ДрокУ пробежал несколько шагов за вездеходом, потрясая кулаком, затем уже бесцельно пустил стрелу вслед и остановился.
Вездеход мчался к деревьям. Еще через две минуты он скрылся в чаше.
***
ВосеньЮ включил интерком и сказал Пругу Брендийскому, что археолог убежал. Он говорил быстро, повторив несколько раз, что это случилось до того, как он подошел к выходу.
— Я тебя убью, — сказал Пруг. — Как его догнать?
— Я выведу второй вездеход с корабля.
— Я сам поеду.
Пругом Брендийским владело холодное бешенство, которое не мешало ему трезво думать. То, что случилось, могло провалить все как раз в тот момент, когда он был близок к цели. Обратного пути нет. Он поставил на карту все, и проигрыш означал смерть и бесчестье. Бешенство поддерживалось еще и сознанием, что его помощники ненадежны. ВосеньЮ, хоть и привязан к нему общей судьбой, принадлежит к другому клану. ДрокУ, старший над воинами, хоть и надежнее, чем ВосеньЮ, потому что он горец, тоже опасен. Где он был эти годы? В городе. Что делал? Кому служил?
Стена транспортного отсека медленно сдвинулась с места и отъехала в сторону.
— Садись, повелитель, — сказал ВосеньЮ хрипло.
«Как он меня ненавидит! — подумал Пруг. — Лучше не поворачиваться к нему спиной».
— Прости меня, ВосеньЮ, — сказал Пруг, хотя и не должен был так говорить с низким человеком. — Сейчас решается все. Если мы не успеем, мы с тобой погибли. Если мы возьмем их, то мы с тобой господа всей Пэ–У.
— Слушаюсь, господин, — сказал ВосеньЮ, открывая люк вездехода.
***
Тимофей, выглянув в окно, увидел, как к станции несется вездеход. Вездеход был незнакомый, взяться ему было неоткуда.
— Львин, Эльза, — сказал Тимофей. — У нас гости.
Он отложил пленку и быстро направился к двери.
— Как же мы не увидели корабля? — всполошилась Эльза. — А у меня обед не готов. Фотий, наверное, голодный.
Они выбежали наружу, как раз когда откинулся боковой люк и из вездехода вывалился Фотий ван Кун. Он был без куртки, в рваной фуфайке, босиком. Лицо в крови.
Поняв, что Фотий один, Тимофей подбежал к нему. За ним Львин. Эльза, которая тоже успела к дверям, увидела, как они подхватили Фотия ван Куна, и услышала быстрое и невнятное бормотание:
— Скорее, они за мной… скорей же, я говорю! Чего же вы, да отпустите меня…
Тимофей и Львин повели Фотия к станции. Эльза подбежала к вездеходу и заглянула внутрь — ей показалось, что там кто–то остался. Там никого не было.
Когда она догнала мужчин, те уже втащили потерявшего силы Фотия внутрь. Он был почти невменяем.
— Что с тобой? — ахнула Эльза.
— Скорее, — пробормотал ван Кун, потянулся к столу, схватил пышку с блюда и начал жадно жевать. — Они совсем не кормили… — сказал он. — Чего же вы сидите? Они сейчас здесь будут!
— Его надо перевязать.
Фотий вскочил, он говорил из последних сил:
— Через две минуты они будут здесь! Забрать карты и схемы — больше ничего! И оружие. И на вездеходе в лес, потом будем промывать раны. Корабль захвачен бандитами. Все в плену…
И тут он, поняв, что его слова дошли до остальных, мягкой куклой осел на руках у археологов.
— Что он говорил? Что он говорил? — спросила Эльза. — Он бредил?
— Эльза, немедленно собирай схемы раскопок, все ленты с данными, и в вездеход, — сказал Тимофей. — Львин, на тебе аптечка и припасы…
Львина уже не было рядом.
А Эльза все не отходила. Как и другие участники этой истории, она не могла поверить, что происходит нечто вне ее опыта, вне ее понимания.