— Илья, — вдруг спросил радист, — ты съел кашу?
— Какую кашу?
— Пшенную. Я на Угольном целый круг оставлял. В мешке у входа.
— Не видел. Она мороженая, ничего с ней не будет.
— А если расширить лючок? — суетился Николай Иванович.
— Чем? Зубами? — хмыкнул радист. — Это не бланки для гелиографа.
— Что ж получается? — забегал под окошечком Николай Иванович. — Что ж получается?
И умолк.
Плотная тишина затопила темное пространство склада. Даже окошечко погасло окончательно — сумерки сошли на Крайночнй.
— Ну, а ты? — нарушил тишину Лыков. — Чего ты молчишь, Пушкарев Владимир? Болит у тебя что-нибудь?
— Ничего у меня не болит.
И тут до него дошло — это же они ему предлагают! Это же они ему предлагают бежать к Угольному. Опять одному бежать!
Плечо у него ныло, ныли ноги, ныла обожженная щека. Еще хуже была мысль — опять один останется! Совсем один! Посреди тундры. Без мамы, без Белого, без Лыкова, без боцмана Хоботило. Куда он пойдет?
Но вслух сказал:
— Я пойду.
Думал, фыркнут на него — тоже, мол, герой! Но никто не фыркнул, тишина в складе теперь стояла уважительная. Елинскас спросил:
— Сядешь за рацию?
— Я попробую. Я быстро не могу, но я попробую. Я на курсы ходил, только не сдал экзамен.
— Экзамен? — обрадовался радист. — Ну, паря! Знаешь, кто все экзамены сдает не глядя?
Но объяснить, кто это сдает все экзамены не глядя, радист не успел. Заторопился, подобрал ноги, и Вовка услышал быстрое, точное притоптывание. Тире точка… Точка… Точка точка точка… Тире… Точка тире точка… Точка точка тире…
Вовка, не дослушав, неуверенно выстучал в ответ: “Не струшу”.
— Сможешь… — с сомнением одобрил Елинскас. — При желании тебя даже понять можно.
— Сможет? — быстро переспросил Лыков.
— Если дойдет.
— Это моя забота. Вовка, ты слушай. У нас, значит, прорублен здесь лючок для угля. Узенький, но как раз под твои плечи. Да ты не обижайся, сейчас не до этого. Ты как вывалишься в лючок, ногами толкайся от стены и ползи прямо вперед, никуда не сворачивай, пока не упрешься в стояки метеоприборов. Там морозно. Я, думаю, луна. Оно и хорошо — видней будет. Только ты, Вовка, не торопись. В таком деле суетливость ни к чему. Лучше лишний час проваляться в снегу, чем завалить дело в одну минуту. Фрицы нас, сам видишь, не очень караулят, знают — куда нам бежать? Но ты себя этим не утешай. Сразу от метеоплощадки бери вправо, вались в овраг, не ошибешься. Чеши по оврагу, упрешься в Каменные столбы, торчат там такие, как растопыренные пальцы. Это и есть выход на Собачью тропу. Я бы тебя отправил берегом, но это обходить Двуглавый, лишние двадцать километров, опять же по снегу. А Собачью тропу начисто выметает ветром, часа за четыре, как по коридору, дотопаешь до Угольного. Только на выходе, братан, не суетись. Прикинь, где палатка. Не дай тебе бог проскочить мимо. В тундре одичаешь прежде, чем придет помощь.
— Я не буду торопиться. Я осмотрюсь.
— Но и зазря не тяни время, — предупредил радист. — Нам тут тоже невесело. — И спросил: — Антенну натянешь? Питание подключишь? В эфире не растеряешься?
— Я попробую.
— Верный ответ.
— Слышь, — шепнул из темноты Николай Иванович. — Это ветер шумит или фрицы переговариваются?
— Ветер… — прислушался Елинскас. И загнул такое кудрявое ругательство, что даже Лыков хмыкнул.
А Николай Иванович уже шуршал в углу, отгребал от лючка уголь.
— Коля, — спросил Лыков, — что в ящиках?
— Тряпье.
— А тяжести есть?
— Печка чугунная, — по хозяйски перечислил Николай Иванович. — Железяки от ветряка. Ящики с геологическими образцами, еще с лета. Чего ты ревизуешь меня?
— Я не ревизую. Я думаю о Вовке.
— Ящики тут при чем?
— А ты эти ящики, Коля, уложишь под дверь. Плотно уложишь, чтобы сдвинуть их было невозможно. Слышь, — через силу усмехнулся он, — фрицы нам стукнут утром, а мы в ответ: рано еще, дайте выспаться!
— Ха! Гранату под дверь, вся недолга!
— Домишки рядом стоят, Коля. Метеоплощадка рядом. Чего им нас подрывать? Им же спокойнее — сидим взаперти. А нам и нужно, чтобы они считали: мы все здесь сидим! А то, если кинутся за Вовкой, он от них не уйдет. Так что ты попотей, Коля! У нас сейчас вся надежда на тебя, Коля! Ты сейчас самый нужный нам человек. Мы с Римасом не помощники, а Вовке пора.
— Ты лежи, Илья. Сделаю! — обрадовался, засуетился Николай Иванович. — Я китайскую стену воздвигну, к нам сам Гитлер не сумеет войти. А вам я шкуры достану, чтобы ночью не поморозиться. Вот только лючок очищу, вот только выпущу Вовку на волю.
Он, как крот, копался в углу. Ползли шумно угольные комья, осыпалась крошка.
— Запустишь рацию? — с сомнением переспросил Елинскас.
— Я попробую.
— Должен! — приказал радист. Лыков, охнув от боли, шевельнулся:
— Значит, прямо вперед от стены склада, до стояков. Метеоплощадку оставишь по левую руку. Вдруг там торчит фриц — ты спокойнее, не шуми. И не суетись на Собачьей тропе. Там, как на Луне, все повымерзло. Камни скользкие. Ногу потянешь, колено выбьешь — один останешься. Мы тебе не подмога. Сгинешь в ночи. Так что, следи за собой…
— А вы? — шепотом спросил Вовка.
— О нас не думай. Себя береги. Это приказ. Ты однажды приказ нарушил, так что искупай вину. Идти тебе до Угольного, так мы называем разрез. Найдешь палатку, ты в ней уже грелся, натянешь антенну, выйдешь в эфир. Больше ничего. Это опасное дело, Вовка, но ты ведь сам хотел опасного дела. Ты стране, не только нам, можешь помочь. У нас погоду воруют. И помни, никаких отклонений! Даже если появится перед тобой “Мирный”, ни на секунду не отвлекайся от дела. Это приказ!
— Ага, — выдохнул Вовка.
— Отца узнаешь по почерку? — вдруг спросил Елинскас.
— Не знаю.
— Ладно… Зато тебя легко опознать, — вздохнул радист. — Выйдешь в эфир, голоси открытым текстом, тут не до шифровок. Всем, всем, всем! На остров Крайночнй высажен фашистский десант. Срочно уведомите Карский штаб. И наши фамилии: Краковский, Лыков, Елинскас. Запомнил?
— Ага.
— И еще, — помолчав, добавил радист. — Илья, он человек деликатный, он тебе еще не все сказал. Если свяжешься с какой-нибудь станцией, отключайся сразу, минуты лишней не торчи в эфире. Фрицы тебя с ходу запеленгуют. Так что, волоки рацию в скалы и сам отсиживайся в стороне. А если случится — один останешься, помни: это ты, а не они, хозяин острова. И все тут твое. Хоть раз в сутки, но выходи в эфир со сводкой, если они не переколошматят приборы. Место у нас больно важное — половина циклонов идет через Крайночной. С приборами справишься. Как-никак, сын полярников. — Он сплюнул и позвал: — Как у вас, Николай Иванович?
Из темноты донеслось недовольное пыхтение:
— Точно, не пролезаю я. Ну, никак не пролезаю. А лючок открыл. Вон как свежестью тянет!
— Не свежестью. Холодом, — возразил радист. — Вконец выстудишь избу. Веди пацана!
Вовка почувствовал на щеке руку, горячую, без рукавицы.
— Это я, — шепнул Николай Иванович. — Обниматься не будем, в угле я весь, измараю тебя. Ползи, друг Вовка, в лючок. Тихо, вперед головой ползи. Да подожди, не рвись. Почему ты без рукавицы? Потерял? Вот мою возьми. Я ее сам шил.
Лыков выдохнул из темноты:
— Бери, Вовка!
Вовка нащупал щель, протиснулся в узкий лаз, задохнулся от темного, ударившего в глаза ветра.
Глухо хлопнула лючина, зашуршал уголь. Это Николай Иванович изнутри заваливал лаз.
Из чернильной мглы (не было луны) дуло. Снег порхло оседал под руками. Ни огонька, ни звука.
“А собьюсь? А выползу на фрицев?..”
Но полз, зарываясь в снег. Полз, пока не ткнулся головой во что-то металлическое.
“Ага… Стояк… Я на метеоплощадке… Сейчас надо правее взять… Где овраг?..”
Его понесло вниз.
“Вот он, овраг!” — понял Вовка.
Что-то бесформенное, тяжкое шумно навалилось на Вовку, вдавило его в снег, жарко дохнуло в лицо.