Вовка сплюнул с презрением.
“Иждивенец! Лыков вот добровольно согласился отработать еще один сезон на острове. Он сто лет не видел людей, он сто лет не слышал патефона. А он, Вовка, даже не знает — везут ли Лыкову патефон!”
“Цветут фиалки, ароматные цветы…”
“А радист? Он послушал мою морзянку, он сразу все понял. Но он сказал — может. Значит, я должен. Николай Иванович, например, уже бы добежал до Угольного, если бы мог выбраться со склада!”
“Иждивенец!”
Никогда Вовка не презирал себя так сильно.
Заблудись он, заплутай в ущелье или в тундре, погиб бы он не от холода, не от недостатка сухарей, — погиб бы от презрения к самому себе.
К счастью, Вовка не заблудился.
К счастью, он прошел Собачью тропу.
С высокого уступа, запорошенного сухим снегом, увидел не каменные развалы, увидел плоские пространства Сквозной Ледниковой.
Лунный свет был так ярок, что слепил глаза, мешал видеть детали.
Различал: на фоне неба, на фоне нечастых звезд смутно вырисовывается восточное плечо Двуглавого. Различал: отражаясь от снега, лунный свет размывает предметы — то ли глыба льда, то ли медведь присел в трех шагах?
Лыков прав. Труднее всего определиться именно здесь, в тундре. Разберись, где палатка? Пойми, куда двигаться?
И пес куда-то исчез.
— Белый!
Не было пса.
Исчез, растворился в неверном свете. Первобытная тишина отразила Вовкин крик.
Он теперь не боялся кричать.
— Белый!
В ответ грянул с моря орудийный выстрел.
“Подлодка!”
“Да нет, — презрительно успокоил себя Вовка. — Идет сжатие льдов. Льдины выдавливает на берег. Крошатся льды, лопаются”.
— Белый!
Не откликался пес.
“Бросил, — возненавидел Вовка пса. — Кого бросил, гад!”
Торопился.
Не хотел ждать рассвета.
Хотел незамедлительно выйти в эфир.
Луна теперь не помогала. Больше мешала. Все вокруг тонуло в голубоватой обманчивой дымке, в стеклянной голубизне. Вовка шел вроде к темным осыпям, а вышел ко льдам. Поднялись вдруг справа торосы.
Вот она, увидел он, полынья! Он узнал ее по темным пятнам на льдинах. Здесь, рядом, в трещине, лежит боцман Хоботило. Мрачно дымит, всхлипывает вода в полынье. Вовку зовет.
Прислушался.
Точно, поскуливание, плеск!
Ничего не видел в голубом мареве, зато отчетливо слышал — зовет Белый!
“Упал в полынью?”
Чуть не на ощупь, обходя промоины, обходя ледовые завалы, Вовка шел на поскуливание, всматривался в ледяную пустыню. Видел: стремительно взмывают над Сквозной Ледниковой странные серебристые полосы.
Или так кажется?
Нет, понял он, не кажется.
Мощный порыв ветра обдал его холодом, поднял над Сквозной Ледниковой широкий снежный шлейф, сверкающий; затейливый, аккуратно повторяющий все капризы, разостланного под ним рельефа. Мириады мельчайших ледяных кристалликов, беспрестанно двигаясь, ярко вспыхивали, диковато преломляли лунный свет. Вовка похолодел: поземка? пурга идет?
Крикнул:
— Белый!
Услышал из лунного марева поскуливание пса.
“Тоже мне, путешественник!”
Не знал, себя ругает или Белого.
Наверное, себя.
Ему, Вовке, следовало искать черную палатку, а он искал Белого. Ему, Вовке, следовало думать о зимовщиках, ему следовало возвращать стране украденную фашистами погоду, а он думал о каком-то там Белом, он рисковал заблудиться, провалиться в трещину, из которой никто извлечь его не сможет.
Клял себя, а все равно шел. Не мог не идти на зов Белого.
Шел, чувствуя себя ничтожно малым и слабым среди безмерных пространств ледяного острова, обвитого шлейфами начинающейся пурги, шел, подавленный безмерностью мировых событий, которые почему-то никак не могли разрешиться без его, Вовкиного, участия.
Зато нужен он!
Раньше, например, нуждались в нем только родители. Ну, еще Колька, хотя Колька вполне мог обойтись и без него. Но сейчас, на Крайночнм, Вовка был нужен всем! И Кольке, и отцу, и маме, и Лыкову, и Елинскасу, и Николаю Ивановичу, и капитану Свиблову. Всей стране нужен!
Он шел.
Помнил приказ Лыкова, но шел на зов пса. Шел, рискуя окончательно заблудиться.
Лишь твердил упрямо:
— Найду!
3
Ему повезло.
Он набрел на полынью, в которой барахтался Белый. Он выручил из воды пса.
Ему повезло.
Пес по запаху вывел его прямо к палатке.
Глава седьмая. ВОЙНА ЗА ПОГОДУ
1
Вовка не знал, сколько времени он убил на Собачью. Чувствовал: вышел к палатке вовремя. Даже, может, раньше, чем надеялся Лыков. Далекий отсвет, принятый им за зарево, луна, явившаяся над Двуглавым, помогли ему И сейчас Вовка не собирался терять даже минуты. Вот только примус разжег.
Натянув на шест антенны бронзовый тросик, подключив питание, Вовка отложил в сторону рукавицы, уставился со страхом на рацию.
Будет она работать? Справится он с нею? Свяжется с кем-нибудь?
Десятки вопросов. Все тревожные.
Скинув шапку, Вовка надел холодные эбонитовые наушники. У Кольки Милевского, вспомнил он, были такие же, только покрытые пористой резиной. В тех бы Вовка не обморозил уши.
Подумав, натянул шапку поверх наушников.
Лампы нагревались.
Весело, ядовито шипел примус.
Разом, возникнув из ничего, запели в наушниках дальние голоса. Свист, вой. Слабый писк морзянки.
“Будь рядом Колька…”
Но Кольки не было. Даже Белый закопался в снег за палаткой. Впрочем, чем он мог ему помочь, Белый?
Он поставил локти на брошенный поверх ящика журнал радиосвязи, но работать с ключом в этой позе было неудобно. Он снял руки с ящика. Правую положил на ключ, левой работал на переключателе.
Точка тире тире… Точка точка точка… Точка… Тире тире…
“Всем! Всем! Всем! Я — Крайночнй. Ответьте Крайночнму. Прием”.
В наушниках хрипло свистело. Прорывалась резкая норвежская речь, взрывалась непонятная музыка, будто из-под воды неслось бульканье, шипение. Не было лишь ответа, на который Вовка рассчитывал. Никто не торопился отвечать на его неуверенную морзянку.
“Всем! Всем! Всем! — повторил он. — Я — Крайночнй. Ответьте Крайночнму. Прием”.
Его испугало внезапное оживление в эфире: сквозь рев и треск атмосферных разрядов прорвались голоса сразу нескольких станций. Забивая друг друга, стремительно стрекоча, они будто специально явились помучить Вовку — он ничего не мог понять в их птичьем стрекоте. Точка точка точка точка тире… Точка точка точка тире тире…До него не сразу дошло: цифры! Передачи велись кодированные. Он с облегчением вздохнул, поймав нормальную морзянку: морской транспорт “Прончищев” запрашивал у Диксона метеосводку. Диксон уверенно и деловито отвечал: “Единичный мелко битый лед в количестве двух баллов, видимость восемь миль, ветер зюйд-вест”.
Диксон и “Прончищев” работали открытым текстом. Они никого не боялись. Они чувствовали себя дома.
Это обрадовало Вовку.
“Всем! Всем! Всем! — уже уверенней отстучал он. — Я — Крайночнй. Ответьте Крайиочнму. Прием”.
Никто его не слышал.
Никому не было дела до далекого Крайночнго, взывавшего о помощи. Транспорт “Прончищев” тоже его не слышал. Он, Вовка Пушкарев, мог рассчитывать лишь на случай. А над островом несло и несло тучи снега.
“Всем! Всем! Всем!”
Вовку или не слышали, или не понимали.
В сущности, это было все равно — не слышат или не понимают, но Вовка предпочел бы первое.
И замер, расслышав ускользающий писк: “Крайночнй! Крайночнй! Я — РЕМ-16. Я — РЕМ-16. Прием”.
Он боялся ответить. Он боялся переключить рацию на связь. Он боялся оборвать эту столь неожиданно возникшую ниточку, мгновенно связавшую его со всем остальным, огромным, далеким миром.
Но отвечали ему!