— Патрону приятно будет услышать это, — сказал Зайцев. — А вообще как она?
— Нинон? Процветает…
И он поведал Зайцеву о тех нарядах, какие невеста Виленского приобрела для будущей жизни в Москве, сколько у нее на сберкнижке и что именно Нина командировала его в столицу на поиски Сергея Николаевича.
— Уж скорее бы он приехал, — заключил Ремизов. — А то она устала ждать… Отчаялась…
— А зря, — нахмурился Зайцев. — Патрон сам извелся…
— Где он? — вырвалось у Ремизова.
— Э, брат, что хочешь знать! — похлопал его по плечу Роберт Иванович. — Как ты думаешь, держал бы меня Сергей Николаевич, не умей я хранить государственные секреты?
— Прости, старик, — сказал Ремизов, снова переходя на тот тон, который установился у них там, в Южноморске. — Значит, можно передать?..
— Не только можно — нужно! Днями нагрянем в ваш благословенный город… Насколько мне известно… — многозначительно улыбнулся Зайцев.
— Слушай, Роберт, а меня ты не забыл? — решился наконец напомнить о своих делах Антон.
— Господи! — вздохнул референт. — Провинция есть провинция… Это у вас там сплошной треп, а здесь, в столице…
— Ну и как? — загорелись глаза у бывшего солиста ансамбля “Альбатрос”.
— Послушай, старина, — серьезно начал Зайцев, — был о тебе разговор где надо… Тебя пригласят на ЦТ в этом году…
— На Центральное телевидение?! — воскликнул Ремизов.
— Да, на конкурс. Но в этом году ты лауреатом не будешь. Усек?
— Усек, — несколько погрустнел Антон.
— Только дипломантом, — чуть усмехнувшись, продолжал Зайцев. — А вот на следующий год… Понял? Тактика.
— Вот теперь все ясно, — расплылся в улыбке Ремизов.
— Получишь первую премию. Это даст тебе право претендовать на положение солиста Всесоюзного радио и Центрального телевидения…
— Спасибо… Я… Спасибо… — Антон схватил руку Роберта и долго тряс ее.
— Дальше — дело за тобой, — осторожно освободился от него Зайцев. — Фестивали в Варне, Сопоте, Сан-Ремо… Старайся сам. Наше дело — вывести на орбиту…
Объявили посадку. Зайцев взял адрес общежития Мажаровой и на прощанье облобызал Ремизова.
Среди пассажиров этого поезда Антон был самым счастливым человеком.
Референт Виленского знал, что говорил. Телеграмма, пришедшая буквально через два дня после возвращения Ремизова в Южноморск, сообщала, что Сергей Николаевич вылетает к невесте. Заветное послание отнесла к Мажаровой сама Раиса Егоровна, хозяйка общежития:
— “…Обнимаю, целую, твой Сергей”, — дочитала Нина и, обняв комендантшу, закружила по комнате. — Видите, видите! Едет… Летит!
— Радуйся, голубка, радуйся, твое дело такое, — расчувствовалась суровая управительница женского общежития. — Встречай своего суженого…
— Раиса Егоровна, — воспользовалась случаем Мажарова, — ничего, если мы устроим прием здесь?
— Зачем же здесь? — солидно ответила комендант. — В красном уголке будет сподручнее… Жених-то твой не простой смертный…
— Нет-нет! — поспешно отказалась Нина. — Спасибо. Мы уж в нашей комнате… Уютней. И без особого шума…
— Ну, смотри сама. Я хотела как лучше…
Но особенно торжествовала Мажарова, когда с работы вернулась Вера. Дав ей прочесть телеграмму, Нина не без ехидства сказала:
— Ну что, съела? Так кто мошенник?
— Ладно, Нинча, — смутилась подруга. — Нашла о чем вспоминать…
— А ты говорила: бросил, потому что общежитская, — не унималась Мажарова. — До чего же вы все примитивные! Потому что серые… А для Сережи главное — человек. Поняла?
Вера полностью признала свое поражение и, чтобы замолить свою вину, взялась помогать в устройстве предстоящего банкета.
В день приезда Сергея Николаевича из кухни на этаже, где жила Нина, разносились по общежитию ароматы, сводившие с ума всех обитателей, привыкших к постным запахам столовки. Это колдовала Полина Семеновна.
Ремизов снова бегал по магазинам, заглянул по знакомству в буфет “Прибоя”.
Приближался торжественный час. В комнате Нины и Веры был накрыт стол. Такой, за который не стыдно было посадить Виленского.
Мажарова, одетая в новое платье (результат последнего визита Фаины Петровны) и туфли, не могла найти себе места.
Вера и Антон дежурили внизу, в вестибюле, чтобы торжественно встретить и проводить жениха к невесте. Вольская-Валуа несла вахту на кухне у духовки, в которой томилась индейка.
И когда в дверь раздался стук, Мажарова подскочила к ней в один миг.
В комнату ввалилась Крюкова. Она была в стареньком платье, сбившейся косынке и с узелком в руках.
Мажарова так и застыла с открытым ртом.
Валентина Павловна, не поздоровавшись, плюхнулась на стул.
— Нина, вы передали кому надо деньги? — задыхаясь, спросила она.
— Конечно! Все отдала! — пришла наконец в себя девушка. — Но почему вы здесь? Вас не должны видеть у меня! Ни в коем случае!
Но Крюкова ее не слушала.
— Звонили… Инспектор… — лепетала она в ужасе.
— Откуда? Какой еще инспектор? — опешила Мажарова. — Откуда же еще могут, как не из милиции?.. Про ордер говорили…
— Ордер? — воскликнула Нина.
— Ну да! Вы же сами говорили, что следователь показывал ордер на арест…
— Что вы мелете? Никто нас арестовывать не собирается! И кто вам сообщил такую чушь? — зло сказала Мажарова.
— Игорь… Сын… Меня не было дома… Позвонили. Сказали, чтобы я пришла сегодня же… Умоляю, пойдемте вместе. С повинной… Все расскажем…
— Успокойтесь! Слышите! Возьмите себя в руки! — зашипела на нее Мажарова. — Дело закрыли, понимаете, закрыли! И мне твердо заявили: все концы в воду…
Валентина Павловна замотала головой.
— Я читала, что чистосердечное признание учитывается, — продолжала она. — Это наш единственный шанс… Я вот уже и вещички собрала, — показала Крюкова узелок.
И сколько Нина ни пыталась ее разубедить, что идти в милицию ни в коем случае не надо, Валентина Павловна твердила свое…
Впервые я как прокурор соприкоснулся с этой историей, когда ко мне позвонил в конце рабочего дня дежурный по горуправлению внутренних дел майор Крылов.
— Товарищ Измайлов, — сказал он, — у меня тут один посетитель… Что-то непонятное произошло с его женой… Можно мы подъедем к вам?
— Конечно, — ответил я.
Минут через двадцать в мой кабинет уже входил Крылов с взволнованным мужчиной лет сорока пяти. Он представился: Юрий Алексеевич Крюков. Сказал, где работает. Инженер был крайне возбужден, и мне с трудом удалось разобраться в его сбивчивых объяснениях.
По словам кандидата наук, он, вернувшись из длительной командировки, застал дома странную картину. Дверь была не заперта, в квартире ни жены, ни сына. Более того, исчезли почти все вещи: мебель, посуда, ковры, телевизор, транзисторный приемник, стереоустановка, шуба и дорогие платья жены, библиотека, которую они столько лет собирали для сына. Но самое удивительное — на подоконнике он нашел записку от супруги.
“Юлик, дорогой! — писала жена. — Прости! Я виновата перед тобой и Игорьком. Проклинаю себя! Господи, почему я не послушалась тебя? Я запуталась, связалась со взяточниками. Пришлось продать все. Но не помогло. Теперь меня должны взять под стражу. Я решила пойти в милицию с повинной. Люблю тебя и Игоря. Твоя Валентина”.
Сумбурная записка говорила о том, что писавшая ее была сильно взволнована.
Прочтя записку, Крюков, по его словам, бросился к соседям. Но никто не знал, где его жена, где сын Игорь и что, собственно, произошло. Юрий Алексеевич побежал в ближайшее отделение милиции. Там его жена не появлялась, и о решении арестовать ее не было известно.
Крюков на этом не успокоился и добрался до городского управления внутренних дел. Майор Крылов по его просьбе обзвонил по телефону все райотделы милиции, районные прокуратуры, но ничего не узнал о судьбе Валентины Павловны. (Что никто из следователей городской прокуратуры не арестовывал Крюкову, я знал: за санкцией пришли бы ко мне).