Просто – один.
Мама очень радовалась тому, что сын не доставляет ей никаких проблем, знай себе, зубрит что-то, сидя за учебниками в своей комнате. Ее подругам с детьми в этом плане повезло гораздо меньше – частые вызовы в школу к директору, мелкие хулиганства, шумные времяпрепровождения в компаниях, алкоголь и запрещенные вещества… А мне было плевать. Просто… ну, брат всегда вел себя так, показывая, что ему никто не нужен. Стихийные перемены происходили внутри него, внешне это был все тот же тихоня-ботаник, невыносимо скучный нудный зубрила, с которым у нас однозначно разнились взгляды на жизнь. Я не обращала на него ровным счетом никакого внимания. Мне было достаточно просто знать о его существовании за соседней стенкой.
Да, дома ему не приходилось маскироваться – вернувшись, он тихо прошмыгивал в свою комнату и становился невидимым; в школе же спрятаться было решительно невозможно. И понемногу одноклассники, ровно как и сама Лиза, начали замечать горящий взгляд обычно «тухлого» в этом смысле ботаника. Пошли слухи, порождающие ехидные смешки и издевки со стороны коллектива. Тем не менее, для ребят не происходило никаких фатальных перемен, а для Альберта сложившаяся ситуация усугублялась, становилась все более невыносимой. Вот только никто этого не понимал. Никто не чувствовал надвигающейся бури…
Он решился; дождавшись окончания последнего урока, сбивчиво предложил Лизе проводить ее до дома, на что девчонка сначала непонимающе выгнула бровь, затем посмотрела с неудовольствием, фыркнула пренебрежительно и настоятельно посоветовала «отцепиться». Еще несколько последующих суток Альберт считал этот день самым черным за всю свою непродолжительную жизнь, пока вскоре на пороге нашего дома не появился худосочный незнакомый мужчина с жидкой бороденкой, объявивший о том, что наша мама попала в аварию. Легковой автомобиль под управлением ее друга на приличной скорости влетел в машину, водитель которой рьяно пренебрегал всеми правилами дорожного движения, не заботясь ни о своей жизни, ни о тех, кому не повезет оказаться на его пути.
Мама умерла спустя несколько дней.
Тетя Ира выразила готовность забрать осиротевших детей сестры к себе, но тут вдруг Альберт отказался, мотивируя решение остаться в своем доме тем, что ему уже почти исполнилось восемнадцать. Тетя Ира не стала ломать комедию фальшивыми уговорами и отступила, согласившись с братом; в дальнейшем ее появления на пороге нашего дома ограничились примерно до одного раза в неделю или две. Что касается меня, то я осталась с Альбертом, хотя моего мнения никто и не спрашивал. Быть предоставленной самой себе казалось мне намного лучше, чем жить под присмотром родственницы… но по сути чужого человека.
А потом случился катарсис; на сей раз изменения коснулись всех без исключения, правда, тогда мало кто это действительно ощущал.
Одним из ничем не примечательных вечеров Альберт ввалился домой сумбурно и тяжело дыша, в грязном разорванном пальто, растрепанный, окровавленный. Трясущимися руками схватившись за дверной проем, он замер, низко опустив всклокоченную голову; в таком положении я нашла его, выйдя из своей комнаты на странный шум в прихожей.
Я недолго стояла в оцепенении – схватив брата за плечо, развернула к себе и в ужасе осмотрела его с головы до ног. Таким мне Алика никогда еще не приходилось видеть… Он таращился на меня мутным взглядом, в котором мне чудились застывшие слезы, и будто даже не узнавал; от этого становилось жутко, кровь банальнейшим образом застывала в венах, замедляя работу сердца. Я смотрела в глаза брата, улавливая в них страх и острую ненависть к самому себе, и мне будто незримым образом передавалась вся его боль, не физическая, а та, что на протяжении долгого времени безжалостно терзала его погрязшую в сомнениях душу.
Я еще ничего не знала, но моему неведению оставалось жить считанные минуты.
Я осторожно стирала кровь с его лица, обнажая свежие ссадины, то и дело промокая бинт в окрасившейся розовым воде, а Альберт, болезненно морщась, застывшим взглядом смотрел в грязно-белый потолок. Он то и дело вздрагивал, по-видимому, вновь и вновь проживая моменты своего недавнего унижения. Его глаза, замутненные не пролитыми слезами, горели незнакомым мне огнем ярости. Пальцы машинально сжимались в кулаки, разжимались, снова с силой сжимались. Его хватило ненадолго, и вскоре я оказалась посвященной во все подробности того, что случилось сегодня днем, едва в школе прозвенел звонок с последнего урока.