Пролог
Она любила зиму, потому что зимой легко притворяться. Под слоями пуховика, тёплого свитера, футболки и термобелья никто не увидит твои несовершенства, а значит до какой-то поры можно будет отнимать от своего веса несколько килограммов, если кто-то вдруг осмелится о них спросить.
Он не любил зиму, потому что знал, что зимой всё притворяется. Даже асфальт недоговаривает до конца: залежалый снег скрывает его трещины.
Она ненавидела Новый год, потому что этот праздник принято встречать с семьёй. А то, что от неё осталось, каждый раз разбивало ей сердце.
Он обожал Новый год, потому что этот праздник принято встречать с семьёй. И он верил, что эта семья у него была.
Она ненавидела блогеров, потому что хотя бы в интернете хотела видеть правду. Ей надоела красивая картинка, за которой не стояло совершенно ничего.
Он был блогером.
Так кто из них на самом деле любил притворяться?
Глава 1
Анна Сергеевна отложила в сторону папку с грифом «срочно» и откинулась в мягком кожаном кресле. За окном плыл унылый, бесснежный декабрьский день. В кабинете же воздух был густым и специфичным: запах полированного дерева дорогого стола, тонкие ноты её любимого парфюма и неразрешённое напряжение.
— Это последнее, что я могу тебе предложить, — голос Анны Сергеевны звучал ровно, почти обыденно.
— Ты знаешь, что я не сделала ничего плохого, — Мира смотрела на свою руководительницу, но, казалось, не видела её. Собственный голос ощущался чужим, сдавленным, а перед глазами всё плыло, будто она смотрела сквозь мутное стекло. — Я не заслуживаю наказания. Ведь преступления не было!
— Знаю, — Анна Сергеевна наконец подняла на неё взгляд. — Только это ничего не меняет. Ты снова поступила…
Женщина сделала паузу, чтобы подобрать нужные слова, но Мира сдалась.
— Как мне вздумается, — резко выдохнула она. Зажмурилась и мысленно начала считать до десяти. Раз… подумай о хорошем. Два… не устраивай истерик. Три… не плачь.
— Именно это я и имела в виду, — констатировала руководительница, будто ставя точку в отчёте.
— И ты действительно готова так просто отказаться от первоклассного менеджера по туризму? — голос Миры, окончательно растерявший былую уверенность, дрогнул. Пытаясь совладать с собой, она упёрлась ладонями в столешницу, ставшую вдруг ледяной.
Анна Сергеевна вздохнула так, будто этот разговор отнимал у неё последние силы. Она провела рукой по виску и внезапно поднялась. Дорогое кожаное кресло тихо отъехало назад. Теперь они стояли друг напротив друга, разделённые широким столом. И всё ещё не были на равных.
— Ты снова всё перевираешь! Я лишь предлагаю новый проект. Твой выбор – согласиться на участие или уйти.
— Это не выбор, мам, это ультиматум, — прошептала девушка.
— Мира, этого ультиматума не было бы, если бы ты хоть раз оставила эмоции при себе, — её голос впервые дал слабину. В нём появилось что-то отдалённо похожее на сожаление. Женщина протянула руку, пытаясь коснуться дочери. Но Мира резко дёрнулась назад, будто к ней поднесли оголённый провод.
— Он пригласил нас на свадьбу, — защищаясь, выпалила девушка. — Я должна была обрадоваться этой новости? Улыбаться и кивать?
— Должна была. Он наш ключевой партнёр, — голос Анны снова стал непробиваемым.
— Он твой бывший муж. И мой отец, к несчастью.
Слова повисли в воздухе, моментально сделав его густым, тяжёлым и почти невыносимым для дыхания. Мира непроизвольно сделала шаг назад. Она знала, куда попала. Прямиком в десятилетнюю, так и не затянувшуюся рану. Девушка прикусила язык, но было поздно. Гнев, пылавший в ней ещё секунду назад, мгновенно погас, оставив после себя лишь горькое чувство стыда.
— Я не должна была этого говорить, — Мира подняла голову. В зелёных глазах матери — зеркале её собственных — не было ни обиды, ни удивления. Только бесконечная усталость, копившаяся годами, а может, и десятилетиями.
— Но сказала, — женщина беззвучно опустилась обратно в кресло. Оно приняло её как броня.
Отец ушёл, когда Мире было пятнадцать. Этого возраста вполне достаточно, чтобы принять развод родителей. И Мира приняла. Она вычеркнула отца из собственной жизни с таким ожесточением, на какое способна лишь душа мятежного подростка. Слово «отец» для неё стало неправильным, почти нецензурным. В её голове оно хранилось на той полочке, куда складывалось всё, что мозг отчаянно хотел забыть.