Вся комната была отделана деревом. Вопреки ожиданиям Миры, ремонт не казался слишком старым. Наверное, за домом следили так же хорошо, как и за «Волгой». Венцом гостиной стала печь — огромная, настоящая, выбеленная, как пейзаж за окном.
В комнате пахло дымом, сушёной мятой, деревом. И покоем. Настоящим покоем, который Мира и не надеялась обрести.
— Сколько же ей лет? — она смотрела на печь как заворожённая.
— Ох… — улыбнулась женщина. — Я и считать боюсь. Этот дом принадлежал моей бабушке.
— Мы здесь многое перестроили, — Лёня вернулся с подносом, на котором дымились четыре гранёных стакана в подстаканниках, блюдце с лимоном, баночка малинового варенья и плитка шоколада. — Столько сил вложили!
— Я… — растерялась Мира. — Верю… Это видно.
— Садитесь, садитесь, грейтесь, — Рита указала на диван.
Лёня расставлял всё на низком столике с такой серьёзностью, что напомнил Мире Константина Павловича. Им явно было бы о чём поговорить.
Мира и Мирон нерешительно опустились на диван, стараясь одновременно занять как можно меньше места и держаться на безопасном расстоянии друг от друга. Получалось плохо. Пружины дивана проваливались посередине, неумолимо стягивая их к центру. Мира отчаянно упиралась ногами в пол, пытаясь сохранить хоть сантиметр дистанции.
Рита, разливая чай, смотрела на них тёплым, одобрительным взглядом.
— Пейте, не стесняйтесь. С мёдом особенно хорошо, — она пододвинула к Мире глиняный горшочек. — Вы же чай пьёте? Не только кофе в кофейнях? Я в последний раз в Москве была лет сорок назад.
— Обожаю чай, — ответила Мира, принимая стакан. Жар обжёг пальцы, но она и не подумала его отпустить. — Вы не хотите в Москву снова съездить? У нас сейчас красиво!
Мира сделала обжигающий глоток и коротко улыбнулась.
— Ой… — выдохнула женщина. — Что же мне там делать в этой суете? У нас тоже красиво!
— У вас не просто «тоже красиво», — Мира бросила взгляд на заснеженный лес за окном. — У вас…
— Невероятно, — продолжил за неё Мирон, и его голос прозвучал неожиданно тихо, почти задумчиво. Он не смотрел на них, а наблюдал, как тает в его стакане ложка варенья, окрашивая чёрный чай в рубиновый цвет.
— А как вы познакомились? — непринуждённо спросила Рита, усаживаясь в кресло и с любопытством разглядывая их поверх пара от своего стакана. — В Москве, да?
Мира поперхнулась. Чай пошёл не в то горло. Она закашлялась, и Мирон, не глядя, похлопал её по спине. Жест был настолько механическим и в то же время интимным, что её смущение стало только нарастать.
— На… на работе, — выдавила она, отдышавшись.
— Ага, — Лёня кивнул, как будто это было самое логичное объяснение в мире. — Сейчас многие так. Уже даже не на танцах в доме культуры. А офисы, офисы, офисы…
— Да, — спокойно поддержал Мирон, рассматривая свой стакан. — Работа сводит.
— И к хорошему приводит! — улыбнулась Рита, и в её улыбке не было ни капли лукавства, только искреннее, простое счастье за «молодых». — Мы-то с Лёней как раз в местном доме культуры и познакомились. Он из соседней деревни семь километров пешком шёл. А сейчас уже и нет этого дома культуры… И школы моей тоже нет…
Мира почувствовала, как по её щекам разливается румянец. Девушке стало жаль собственные щёки: уже второй час они страдали то от холода, то от стыда, то от грусти за судьбу этого места.
Мира снова была в ловушке. В ловушке тепла, доброты и собственной лжи. Она украдкой взглянула на Мирона. Он сидел, сгорбившись, и его профиль в отсветах огня печки казался каким-то отрешённым. И всё же уголок его рта дёрнулся в почти незаметной усмешке.
— Номер вам после чаепития покажу, — как бы между прочим, продолжила Рита. — Мы ведь и гостей не ждали. Но ничего, не волнуйтесь. Место есть. Всё чистенько, постелено. Кровать двуспальная, не разбежитесь.
Не волнуйтесь.
Она хотела возразить. Голосом, полным ужаса и извинений. Хотела выпалить: «Мы не пара! Нам нужны две кровати! А лучше два номера! Это всё недоразумение!». Но где-то глубоко в горле встал ком. Он перекрыл всё — и голос, и разум, и стыд. Этот клубок лжи, полуправд и молчаливого согласия запутался слишком сильно. Распутывать его теперь под этим тёплым и доверчивым взглядом, значило не просто опозориться. Это значило плюнуть в эту печку, в этот мёд, в эту историю про танцы. Это было бы актом вандализма против целого мира, который приютил их посреди бушующего шторма.