Мира замерла. Почему-то ей вдруг захотелось верить, что такой его взгляд она теперь будет видеть чаще.
— Ребята, — Лёня вырвал Миру из оцепенения так неожиданно, что она вздрогнула. — Банька готова!
Глава 37
Мира радовалась пеклу растопленной бани. Было жарко. Нет, было чертовски жарко. Мира не испытывала такой жары ни в одной тропической стране. Она ненавидела жару. Не любила загорать и не могла долго находиться в банях, саунах и хамамах. Но сейчас жара ей нравилась: румянец на щеках больше не был таким коварным.
Можно легко списать всё на баню.
Не на единственную в номере кровать.
Не на купальник, в котором она теперь сидела на скамье рядом с парнем, которого ненавидела ещё несколько дней назад.
И не на парня, который оказался совсем не таким раздражающим.
— Слабо в сугроб прыгнуть после бани? — Мирон был спокоен. В голосе не слышалось ни нервозности, ни переживаний.
— Хочешь взять на слабо? — Мира повернулась к парню, и взгляд сам собой скользнул по его телу. Татуировки были не только на руке. Несколько маленьких было на груди, боку и ногах.
— Так тебе же слабо, — он чувствовал, как Мира изучает его тело, но не подал ни одного сигнала. Ему была интересна её реакция.
— Посмотрим, — тихо ответила она.
— Так говорят те, кому слабо, — весело протянул парень.
— Ты не жалеешь? — Мира указала куда-то на его ногу.
— Об этой поездке? Очень жалею, — закивал он. — Я так сильно жалею!
— Взаимно, — согласилась Мира.
Мирон не жалел. Каждая минута этой странной командировки стоила того. Стоила потерявшегося дрона, закрытого «Кристалла», выпитой не по своему желанию кедровой настойки. И она стоила смеха девушки, которую он, казалось, должен был ненавидеть.
Ему было что скрывать, и жалел он только об этом.
— Татуировки… — выдохнул Мирон. — Я как-то услышал правило. Когда хочешь сделать новое тату, нужно подумать два месяца. Если за два месяца желание не пропало, значить делать можно.
— И как? Работает? — у Миры не было ни одной татуировки.
— Ну… — улыбнулся он. — Я услышал это полгода назад. Было уже слишком поздно.
Мира рассмеялась.
— Так зачем тебе хомячок? — она снова смотрела на его руку.
— В средних классах мама подарила мне хомячка…
— Они ведь очень мало живут?
— Два года. Он умер через неделю после смерти папы, — Мирон смотрел куда-то в пустоту. — И я пообещал себе увековечить это.
— И сдержал обещание после совершеннолетия… — глухо отозвалась Мира.
— Да. Ты знаешь… Понятия не имею, что я там хотел увековечить. Думаю, хомяк был олицетворением ушедшей эпохи.
— Каким человеком был твой отец? — Мира боялась бередить старые раны, поэтому быстро пожалела о сказанном.
— Он был… — Мирон внимательно посмотрел на соседку. — Не парой моей маме.
— Я ожидала другого ответа, — призналась Мира.
— Как есть, — Мирон развёл руками. — Он был добрым. Невероятно добрым. Работал сварщиком. Он умел делать руками такие вещи, которые на аукционах в Европе продавались бы за несколько тысяч евро. Но он работал на заводе. Простом заводе… И никакая Европа его заинтересовать не могла.
— А мама?
— А мама всегда хотела жить в столице. Она очень целеустремлённая, — грустно улыбнулся Мирон. — Они с отцом разные были. Не знаю даже, как сошлись.
— Они родились в одной деревне? — Мира посмотрела на тату координат на руке парня.
— Не-а, мама городская. Ну, это типа райцентр был, — рассмеялся Мирон.
— Почему же ты родился в деревне? — Мира посмотрела на координаты на руке. — И жил там.
— С деньгами туго было. Мама на время беременности переехала в деревню, жила с папой и его родителями. А когда родила меня, я остался жить с бабушкой и дедушкой. До шести лет так… — Мирон снова был хладнокровно спокойным. Будто ему не было тяжело вспоминать прошлое. — Родители приезжали на выходные.