Он хотел что-то сказать. Мира почти видела, как слова крутятся у него в голове. Но вместо этого он просто посмотрел на неё. Долгим, тихим, изучающим взглядом.
— Лёня всё знает, — бросила она.
— Я в курсе. Он поговорил со мной. На крыльце…
— На том, где ты просидел двадцать минут без верхней одежды?
— Он поговорил и с тобой, — констатировал Мирон. Они кружились в самом центре комнаты, и свет от ёлки плясал по ним, создавая иллюзию, что этот танец, как и всё остальное между ними, может длиться вечно. Их мир сузился до этой комнаты, до этой музыки, до их дыхания.
— Думаешь, он над нами издевается? — Мира кивнула в сторону Лёни. — Иначе зачем он так подставил нас, если всё знает?
— Думаю, он пытается нас свести, — уверенно сказал парень. — Как и Алиса.
— Алиса? — Мира невольно сделала шаг назад, отчего ритм и без того нескладного танца сбился. — Причём здесь она?
— У них был генератор, — румянец всё ещё не сходил с его щёк. — С самого начала у них был генератор.
— И зачем она так с нами… зачем отправила нас колоть дрова? — Мира расплылась в задорной улыбке. — Постой, ты всё знал?
— С самого начала я всё знал, — эти слова были для него полной капитуляцией.
— И зачем она так? — Миру это нисколько не разозлило, скорее развеселило.
— Очевидно, хотела, чтобы мы провели время вместе.
— А ты зачем так?
— Очевидно, хотел, чтобы мы провели время вместе… — Мирон, в отличие от Миры, не смеялся.
— После этого танца я не смогу на тебя смотреть, — она положила голову ему на плечо, и он этому нисколько не противился. И хотя главные слова ещё не прозвучали, они оба прекрасно понимали, что только что оказались в точке невозврата.
Глава 50
Музыка стихла так же незаметно, как и началась. Она растворилась в потрескивании дров в камине, включённом телевизоре с новогодним концертом и шуме, доносящемся с кухни.
Они стояли ещё несколько секунд, в том самом объятии, которое уже не было ни танцем, ни игрой. Потом Мирон осторожно отпустил её талию, а Мира убрала руку с его плеча.
Возвращение в реальность.
Ослепительный свет, который Лёня включил одним щелчком, больно ударил в глаза. Он обнажил всё: пылинки в воздухе, крошки на скатерти, ту новую, неловкую близость, что теперь висела между ними невидимым, но ощутимым полотном.
Лёня сидел в своём кресле, допивая уже остывший чай, и смотрел на них поверх края кружки.
— Молодцы, — кивнул он. — Посвящение пройдено.
Рита вынырнула из кухни с дымящимся противнем.
— А тут утка как раз допеклась, сейчас будем есть! — крикнула она, но, увидев растерянного Мирона, притихла. — Что, опять поругались?
— Нет, — одновременно сказали они. И от этой синхронности все четверо выдохнули.
— Тогда садитесь, сейчас заодно посмотрим что-нибудь, — в её голос вернулась прежняя бодрость. — Да и куранты скоро уже.
Они сели. Утка оказалась идеальной. Но Мира почти не чувствовала вкуса. Она чувствовала взгляд Мирона на себе. Тяжёлый, тёплый, полный невысказанных слов. Он больше не прятал его. Он просто смотрел, будто в последний раз запоминая эту картину: её за столом, в свете гирлянд, с красной, чуть стёршейся помадой.
И этот взгляд Миру больше не смущал.
От новогоднего концерта все отказались единогласно. Рита включила «Иронию судьбы». Лёня, смотревший этот фильм каждое тридцать первое декабря последние пару десятилетий пытался противиться, но результата это не принесло.
— Наша встреча — это ирония? — тихо прошептал Мирон, напоминая Мире её собственные слова из самолёта.
И они оба рассмеялись.
«Как давно это было».
А потом все четверо ели селёдку под шубой и оливье, вспоминали поездку на «Волге», обсуждали Ипполита. И смеялись — заливисто, заразительно, по-настоящему.