— Ага, — улыбнулась она.
И, прежде чем он успел подняться, Мира оттолкнулась от борта. Не робкими, шаркающими шагами новичка, а чётким, уверенным скольжением. Она описала широкую, плавную дугу, оставив на льду тонкий след. Её движения были не просто умелыми. Они были отточенными, в них чувствовалась школа.
Мирон замер.
А Мира, будто не видя его остолбенения, набрала скорость. Она сделала несколько подготовительных шагов, оценивая пространство вокруг. Центр катка был свободен.
И тогда она решилась. Резкий разворот. Руки, собранные в замок перед грудью. Корпус, как тугая пружина.
Мира мощно оттолкнулась зубцом, устремившись вверх. Вращение было стремительным и чистым — три оборота в воздухе, будто она и невесомость были старыми подругами. И уже через мгновение Мира приземлилась на внешнее ребро правого конька, плавно отводя руку в сторону для баланса.
Лёд под лезвием вздохнул звонким, удовлетворенным шипением. Она услышала, как маленькие дети у бортиков ей похлопали, и мягко улыбнулась им.
Мира, слегка запыхавшись, вернулась к Мирону, который всё ещё стоял, словно вкопанный.
— Ну что? — рассмеялась она. — Продолжим учёбу, мастер? Главное — не бояться падать.
— Ты не говорила… — он потёр раскрасневшийся от холода лоб.
— Ты спрашивал только о сноуборде, — Мира указала на центр катка. — Поехали?
— Откуда ты… — Мирон аккуратно ступил на лёд.
— Первый юношеский разряд, восемь лет в спорте, — буднично ответила она. — Это был лутц. Для акселя коньки не очень. Вот были бы здесь мои…
— И моя гордость была бы совсем раздавлена, — закончил за неё Мирон. — Что ж, получается, я больше не учитель, а просто счастливый зритель?
— Самый важный зритель, — тепло ответила Мира. — Твоя очередь. Держись за меня.
Она протянула ему руку. Он взял её, и его пальцы сплелись с её пальцами — уже не как инструктора с ученицей или блогера с менеджером, а просто как пальцы мужчины и женщины, между которыми что-то было.
Он ехал неуверенно и осторожно. Она — твёрдо и дерзко.
Музыка из колонок сменилась на что-то медленное, томное. Как вчера, в гостинице. Они остановились посреди катка, возле яркой новогодней ёлки, и мир вокруг сузился до размеров ледяного круга под их коньками, до белого пара между их губами, до её глаз, смотрящих на него без тени шутки.
— Ты сегодня меня удивила, — прошептал Мирон.
— Да? Что ещё тебя удивит? — она прикусила язык, когда поняла, насколько двусмысленно это прозвучало в такой обстановке.
Мирон не ответил. Он просто наклонился и коснулся её губ своими. Сначала неуверенно, вопросительно, давая ей время подумать и отстраниться.
Мира не отстранилась. Она ответила. И тогда поцелуй перестал быть вопросом. Он стал ответом. На всё: на их ссоры, на их тайны, на этот долгий, странный день, на страх перед возвращением домой.
Для неё этот поцелуй казался началом, а для него — концом.
Она снова чувствовала запах ладана и свежести и ощущала его тепло. И сейчас это казалось ей чем-то правильным, единственно верным.
Его пальцы всё сильнее сжимали её талию, ему хотелось зарыться в её кудрях. В этот момент он не думал о Москве. Был только этот каток, эта Мира и этот вкус горячего шоколада на её губах.
И снег, который всё шёл, шёл, шёл…
Глава 55
Мира открыла глаза первой. В её взгляде плавилось всё: восторг от прыжка, собственная дерзость от его растерянности на льду, черты его лица. Она почувствовала дрожь в коленях. Не от страха падения. От страха потерять этот самый момент.
И момент был потерян. Бесповоротно, в ту же минуту.
Мирон открыл глаза медленнее. В них вместо восторга была паника. Голая, животная, как у загнанного зверя. Он смотрел не на неё, а куда-то вдаль. Сейчас Мирон был не здесь. Его мысли витали в Москве: мозг отчаянно возвращался к квартире матери, где, вероятно, прямо в эти же минуты она ужинала с отцом Миры.
Мирон резко, почти грубо отстранился. Коньки скользнули, и он едва удержал равновесие. Мира подхватила его за руку, но он поспешно высвободился.
— Мира, я… — его голос сорвался и затерялся в музыке и детских криках.