— Не нужно, — звонко перебила она, — Не сейчас. Давай просто… просто покатаемся.
Мирон молча кивнул. Сейчас он не смог бы вымолвить ни слова.
Она снова взяла его за руку. Её пальцы — уверенные, тёплые, живые. Его пальцы — одеревеневшие, холодные, как лёд под ними и в его глазах.
Они поехали, и Мирон уже не был учеником. Он стал манекеном, которого везут.
Мира пыталась говорить. О том, как здорово он держится. О том, что надо будет обязательно повторить это в Москве. О том, какой вкусный был горячий шоколад. О том, как ей понравился Алтай.
Он отвечал односложно. «Ага». «Угу». «Да».
Несколько кругов показались им обоим бесконечностью.
— Ты… замёрз? — наконец спросила она, останавливаясь. — Может, пойдём погреемся?
Он посмотрел на неё. Впервые после поцелуя по-настоящему посмотрел. Долгим, мучительным взглядом. И в его глазах она увидела что-то, от чего у неё внутри всё похолодело.
— Да, — хрипло сказал он. — Думаю, пора.
Эта канатная дорога была самой долгой в жизни Миры. Она чувствовала, как падает. Не из-за страха высоты. Из-за страха навсегда упустить всё то, что сейчас происходило.
Зеркальные двери лифта отражали их вдвоём. И оба сейчас были растеряны. Мира хотела как можно скорее высвободиться из цепких металлических лап и оказаться на нужном этаже. Зеркала давили. Лифт ехал целую вечность.
— Завтра… вылет в девять утра? — бросила Мира, небрежно открывая свою дверь.
— В девять утра, — глухо повторил Мирон. — На этот раз прямой. Наконец-то.
«Наконец-то», — эхом разлилось по коридору, заставив девушку вздрогнуть. Её, в отличие от Мирона, скорый отъезд расстраивал.
Мира кивнула, не оглядываясь. А Мирон, казалось, так и застыл в коридоре. Проверять она не решилась. Ей нужно было спрятаться, забыться, побыть одной.
Номер был тёплым, бесшумным и невыносимо пустым. Она скинула куртку, потом с силой дёрнула шнурки на ботинках и села на кровать, потому что ноги вдруг подкосились. В ушах стоял тот самый звук — шипение идеального приземления. А перед глазами — его лицо. Не во время поцелуя, а после. Белое, отрешённое, чужое.
Она не заметила, как провалилась в сон. А он, всю ночь не сомкнувший глаз, не заметил, как начало светать. Утро поприветствовало их одинаково: серо, безрадостно, предсказуемо.
Они встретились у стойки выезда, сдавая карточки от номеров.
— Привет, — сказала Мира, глядя куда-то мимо его плеча.
— Привет, — ответил Мирон, изучая узоры на мраморном полу.
Машина такси ожидала их на парковке отеля. Дорога до аэропорта заняла полтора часа. Полтора часа молчания, прерываемого только диктором навигатора и редкими репликами водителя о погоде. Они сидели на заднем сиденье, разделённые пространством, которого хватило бы для третьего пассажира.
Мира разглядывала мелькающие в окне ели. Ей не хотелось отсюда уезжать.
Мирон смотрел в экран телефона. Он был занят публикацией новых постов о последнем отеле, но мысли его были там, с Мирой. В своей голове парень проклинал прямые рейсы. Мирон снова хотел оказаться в автобусе Новосибирск — Горно-Алтайск. Он мечтал увидеть, как после перепалки с кассиршей автовокзала и бессонной ночи рядом с ним засыпает Мира.
Аэропорт, заставив обоих хотя бы на полчаса отвлечься от размышлений, внёс свою суету: очередь на регистрацию, контроль, поиск выхода на посадку. Они двигались, как два синхронных, но абсолютно разъединённых, самостоятельных механизма. Они оба нуждались в починке. Мира протянула паспорт, Мирон передал чемодан на ленту. Она купила воду, он — кофе. Ни слова, ни взгляда. Никакой привычной иронии.
Только когда они уже сидели в салоне самолёта, пристёгнутые ремнями, и двигатели набирали гул, Мира рискнула бросить на него быстрый взгляд. Он сидел с закрытыми глазами, откинув голову. Но по напряжённой линии его скул и плотно сжатым губам она отлично понимала, что он не спит.
Он просто пытается переждать. Переждать этот полёт. Переждать её и всё, что между ними случилось.
Самолёт оторвался от земли, и привычное чувство тяжести вжало её в кресло. Внизу оставались горы, заснеженные склоны, каток с гирляндами и тот день, который они пытались прожить безмятежно. И прошлое, и будущее нагнало их. Прошлое всплывало в их головах красивыми воспоминаниями, а будущее висело в воздухе невысказанной тяжестью.