Проскочил в ближайшую улочку, дальше просвет, домов шесть пройти и площадь. Там вообще светло и народа больше.
– Почтенный господин! – в свете факела показалась девушка.
Остановился, смотрю на нее. Волосы белые, прямые, переливаются, глаза выразительные, все в ресницах, сама укутана в полупрозрачную ткань. Такое ощущение, что обнаженная передо мной стоит. Фигура, как у той статуи, что рассматривал. Внутри меня жар нарастает и волнение, стою, сказать ничего не могу. Чувствую, что вместо слов писк или хрип выйдет. А она видит, что я в замешательстве, подходит за руку хватает и за собой уводит.
Иду за ней. Ничего не понимаю, опасение есть, а ноги послушно идут и слабость в теле какая–то... Податливость, бессилие перед такой красотой. В дом заводит. Внутри тусклые масленые светильники тлеют. А она дальше ведет по полу деревянному. Вокруг ничего не замечаю, смотрю только на ее попу, что сквозь ткань просвечивает. Через дверной проем переступаю. Девушка останавливает меня, скидывает с себя ткань, на кровать садится, руками упираясь назад, и смотрит на меня исподлобья, чего–то ожидая.
Сейчас она показалась мне худенькой такой, круглая грудь, будто на ребрах примостилась. Впечатление, что вот – вот отпадет. Выгнулась девка, заметив куда смотрю, грудь выпятила, та еще больше вздыбилась. У меня жар внутри нарастает. Хочу броситься на нее, сам не понимая, что дальше делать. Она смотрит так... так непонятно.
– Возьми меня, почтенный господин, – шепчет девушка ласково, глаза ее большие круглые хлопают длинными ресницами. Словно бабочки порхают.
Меня вдруг, как кнутом по спине огрело. Опомнился.
– Я... я другую люблю, – бормочу и назад иду.
Передо мной фигура темная вырастает, путь преграждая. Позади женщина хихикает.
– Эр! Смотрел!? Плати! – рычит мужчина.
Здоровый, не в высоту, а больше даже в ширину, еще и руки растопырил широко, лысина блестит, сам бородатый и одетый, как крестьянин.
– Пусти, – прошу жалобным голосом. – Пусти или ...
– Или что? Пошел за бабой!? А?! Пошел! Вот и плати теперь! Мне неважно было, не было! – ревет он и хватает меня за руку.
Злюсь и вырываюсь. Он в драку лезет. А меня гнев, да обида берет: за что платить? Думал, девушке помощь нужна. А теперь, раз за ней пошел, значит, и платить должен? Получается, видел ее голой, едва Илене не изменил.
Кулак летит прямо на меня. Отлетаю к столу, и тот разваливается под моим весом. В глаза звездочки. Свирепею, после удара уже не так страшно. Дрался с мальчишками. Этот шире меня раза в два. Да если следов на нем не оставлю, значит не драка это, а избиение. Надо всегда отпор давать, так отец учил! Хоть поцарапаю, а будет знать, что легко не отделался!
Вскакиваю и бегу на него. Бью кулаками в голову, раз–два. Он где стоял, там с места и рухнул, как дерево спиленное.
– Убил! – визжит позади девушка. – Убииил!!
Бегу прочь, кисти от боли стреляют, будто по каменной стене стучал. Выбегаю из дома, мчусь с улицы, позади визг и проклятья. Не мог я его убить... Ну не мог, такого здорового с двух ударов. Он ведь даже не защищался, думал, для него мои кулачки комариными укусами покажутся. А вот не вышло. Он, как и убитый мною маг, так же себя повел. Недооценил!
Ничего, будут знать, как честных людей заманивать, да деньги за просмотры требовать!
Выбежал на площадь и чуть не сбил старенькую крестьянку с большим узелком. Сердце колотится. Нужно домой бы скорее возвращаться, да с перепуга в другую сторону побежал.
Смотрю, в конце площади толпа собирается. Любопытно стало. Люди меня обгоняют, туда же стремятся. Запястья у кистей пульсируют, как бы не опухли. Дыхание выравниваю, чтобы не заподозрили, что драпал.
– Работорговцев поймали! – слышу торжествующий голос старика.
– Сечь будут! – радостно подхватили какие–то женские голоса.
– А главному ноги перебьют!
– Не, сначала на кол посадят!
Ноги несут к зрелищу, а сам уже сомневаюсь, стоит ли смотреть на это все. Крестьяне какие–то кровожадные. Может это те самые работорговцы, что Илену мою похитили?! Может и она с ними была? Бегу уже сам всех обгоняю.
Это было четверо мужчин, в обычных одеждах, сравнимых с моей нынешней: рубахи, штаны, у двоих – жилеты. Все руками на веревку общую привязаны. Двое стражников к блестящих кирасах их тащат. Те плетутся, а их еще рывками подгоняют. Впереди пленников три всадника в мундирах гордо едут, на толпу посматривая. Народ придерживают еще десятка три стражников. Уже вовсю идет брань в сторону разбойников. Те поникли, ковыляют, запинаясь, будто обессилили уже, смотрят под ноги и на веревку. Трое молодых, один уже старый. Впереди столбы стоят в ряд. У этих столбов по крестьянину с кнутами примеряются. Мужчин довели, раздели, одежду буквально сорвали, все догола. Те даже не пикнули, обреченно стоят и ждут участи. А толпа воет от восторга и жажды крови. Привязали всех четверых, каждого к своему столбу. Засвистели кнуты и загорланили разбойники, извиваясь после каждого удара. Только старый разбойник стоит смирно и молчит, ни звука не проронил. Терпит. После трех–пяти ударов я уже стал ему сочувствовать. Обошел по кругу, хоть на лицо его посмотреть.
Дали каждому по двадцать ударов. Все спины до крови разодрали. А затем уволокли обессиливших мужчин, бросили на телегу и повезли в сторону цитадели. Ни колов, ни перебитых ног толпа не дождалась. Возгласы негодования продолжают сыпаться на бедолаг в телеге и дальше. Увозят их по направлению к башне мага. Смотрю на нее и вижу, сверху огонек горит. Видимо маг Ричен книги свои и по ночам изучает.
«Не спишь Эрик?», ворвался неожиданный голос.
«Нет, я на площади, тут разбойников поймали»
«Только улегся, зачем старика будишь?», раздалось с укором.
«Простите, не знал, что посмотрев на огонек на башне, вас разбужу»
«Ох, совсем ты свои силы не знаешь и не контролируешь, ладно... Иди домой, ночь для сна, чтобы днем – голова ясна!»
Повернулся к площади. Тележка с разбойниками уже уехала.
– Куда их теперь? – проговорил мысли вслух.
– Да в темницу, куда же еще, – ответил стоящий рядом старик. – Пытать их еще будут, выведывать скупщиков и места сходок.
Я поклонился старику и пошел обратно, только не по той же улице, а по параллельной.
Вряд ли это были те разбойники. Но в темницу бы я наведался, расспросил их о Моргане и Глоке, эти имена врезались в мою память, будто собственное. После того, как в меня вонзили клинок, жизнь моя изменилась, и смотрю на нее сейчас иначе.
Прохожу улицу быстрым шагом, затем рынок. Дальше уже знакомые дворики, конюшня, кузница рядом. Слышу, как кнут свистит, и девка какая–то пощады просит да визжит. Тут у них что, принято кнутом воспитывать? Стороной обошел. Не хватало еще нарваться на неприятности. За лоб трогаю, больно. Хорошо мне мужик залепил. Шишка завтра будет огромная. Как с такой на бал пойду?!
Пришел домой. В печке угольки тлеют, на табуретке сбоку рубаха белая сложена, под табуреткой сапоги новые. На деревянном столе кувшин стоит глиняный, и тарелка полная винограда синего, таким меня сестра–близняшка в цитадели угощала. Впервые Симона его приносит. Понюхал кувшин. Виноградный сок? Вино.
Точно не она. Симона знает, что брагу всякую не пью. Мила что ли?
Смотрю на часы: без четверти час ночи. Пора бы уже и спать. А все равно не спится совсем. Сна ни в одном глазу. Светильник масляный прибавил. Взял кружку с полочки, налил немного из кувшина. Никогда вина не пил. Пригубил, на язык попробовал. Вкусно, немного глотнул, горло посвежело. По груди будто теплота прокатилось. Еще глоток... уже привычнее. Допил стакан. Поднял гроздь винограда с тарелки, зубами в нее впился, прям во весь куст, давлю упругий виноград, сладенькое в горло льется. Косточек нет, хороший виноград, дорогой. Кожура кисленькая, прожевал и выплюнул в бочок с мусором.