— Это самое приятное из того, что я когда-либо от тебя слышала. — Мета нежно улыбнулась и поцеловала Язона. Керк с интересом наблюдал за ними.
— Обьясни, что же произошло? Компьютер наконец вычислил пароль?
— Нет, это я его вычислила.
Она заулыбалась, видя их потрясенные лица, и еще раз поцеловала Язона.
— Вы же знаете, что я заинтересовалась шифрованием. Это страшно интересно, особенно военная сфера применения. А тут как раз Шранкли рассказал мне о подстановочных шифрах, и я попробовала один из них, самый простенький, ну тот, знаете, где А—1, Б—2 и так далее. Я попробовала записать одно слово этим шифром и получилось 81 122 021, но это всего восемь цифр. То есть двух не хватает. Шранкли растолковал мне, что каждая буква обозначается двумя цифрами, а не одной, то есть А записывается не как 1, а как 01.
Тогда я добавила по нулю к двум одинарным цифрам, и получилась десятизначная комбинация. Потом я шутки ради ввела ее в компьютер, он передал ее на линкор, и вот что из всего этого вышло.
— Сорвать банк с первой же попытки, первой же комбинацией! — воскликнул Язон. — Вот удача так удача!
— Не совсем. Ты же сам все уши нам прожужжал, что у военных полностью отсутствовало воображение. Вот я и взяла простейшее слово. Я заглянула в словарь эсперанто…
— ХАЛТУ?
— Ну да, закодировала его и послала.
— А что оно означает? — спросил Керк.
— «Стой», — ответил Язон. — Просто «стой».
— Я бы на ее месте сделал то же самое, — одобрительно кивнул Керк.
— Ладно, пошли заберем деньги — и домой.
Планета проклятых
Глава 1
Человек сказал Вселенной:
«Я существую!»
«Однако, — ответила Вселенная, — это во мне не пробуждает чувства долга по отношению к тебе».
Пот заливал тело Брайона, пот пропитывал тугую набедренную повязку — единственную его одежду. Легкая рапира казалась тяжелой, как свинцовый брусок: мышцы, изнуренные предельными нагрузками, отказывались работать. Но это было неважно. Свежий порез на груди, из которого все еще сочилась кровь, боль в перенапряженных глазах, даже окружавшие арену высокие трибуны с тысячами зрителей — все это было пустым и ненужным, не заслуживающим размышлений. Во всей Вселенной существовало сейчас только одно: плясавший перед ним сияющий узкий клинок, со звоном скрещивающийся с его собственным. Он чувствовал дрожь клинка, словно бы жившего своей жизнью, он знал, угадывал следующее его движение — и перемещался сам, парируя его. А когда он атаковал, клинок взлетал перед ним, отбивая его оружие.
Внезапное движение. Он отреагировал мгновенно — но его клинок встретил только пустоту. Мгновение паники стоило ему короткого резкого удара в грудь.
— Касание!
Голос, сотрясший мир, казалось, прорычал одно это слово в миллионы микрофонов, и тишина взорвалась аплодисментами множества зрителей.
— Одна минута, — произнес голос, а вслед за этим прозвучал сигнал таймера.
Брайон тщательно воспитывал в себе этот рефлекс. Минута — не слишком большой отрезок времени, а для отдыха телу нужна каждая доля секунды. Жужжащий сигнал заставил мускулы мгновенно расслабиться: работало только сердце и легкие — уверенно и равномерно. Глаза закрылись; он смутно осознавал, что секунданты подхватили его, не дав упасть, и повлекли на скамью. Покуда они массировали его безвольно расслабившееся тело и обрабатывали рану, он обратил взор внутрь себя. Он погрузился в мечты, он скользил по границе сознания. Потом перед ним возникло навязчивое воспоминание о предыдущей ночи: он снова и снова прокручивал его в мыслях, рассматривая происшедшее со всех сторон, словно многогранный кристалл.
Уже одно то, что это произошло, было необычным. Участникам Двадцатых Игр требовался полный, ничем и никем не нарушаемый отдых, а потому по ночам в спальнях было тихо, как на кладбище. Конечно, в первые несколько дней это правило особо не соблюдалось. Сами люди были слишком возбуждены, чтобы отдыхать спокойно. Но с каждым следующим кругом соревнований, когда все больше участников стало выбывать, по ночам в спальнях стала воцаряться мертвая тишина. А в особенности в последнюю ночь, когда занятыми остались только две маленькие комнатушки, а тысячи прочих стояли пустые, с распахнутыми дверями, и за их порогами царила тьма.
Гневные слова вырвали Брайона из объятий глубокого сна. Разговор велся шепотом, но каждое слово было слышно отчетливо — спорили два человека, остановившиеся как раз напротив металлической двери его спальни. И один из них произнес его имя.