Когда небо на востоке начало еле заметно светлеть, Брайон остановился, чтобы определить направление движения прежде, чем угаснут звезды. Он провел на песке одну линию в направлении на север, а вторую — в направлении их движения, потом прополоскал рот глотком воды и сел на песок рядом с неподвижным телом девушки.
Холодные огненные лучи полоснули по небу, стирая с небосклона звезды. Зрелище было настолько великолепным, что Брайон даже забыл об усталости. Должен быть какой-то способ сохранить эту красоту. Пожалуй, лучше всего здесь подойдет четверостишие-катрена, достаточно краткое, чтобы запомнить его, но требующее определенного труда, чтобы вместить в него все ощущения. На Двадцатых он достиг достаточно большого успеха в сложении четверостиший. Это будет совершенно особенным. Нужно будет передать экземпляр Таинду, его наставнику в поэзии.
— Что ты там бормочешь? — спросила Леа, поднимая взгляд на его профиль, казавшийся черным на фоне алого восхода.
— Стихи, — ответил он. — Тише. Минутку.
Для Леа это оказалось слишком после всех опасностей и чудовищного напряжения ночи. Она рассмеялась. Когда он, нахмурившись, взглянул на нее, девушка захохотала еще громче и истеричнее.
Солнце поднялось над горизонтом, неожиданно омыв их теплом. Леа умолкла и с ужасом уставилась на Брайона.
— У тебя горло перерезано! Ты истечешь кровью!
— Не думаю, — ответил он, ощупывая рану в запекшейся крови, кольцом охватывавшую его шею. — Рана неглубокая.
Внезапно, при воспоминании о случившемся этой ночью, его охватила депрессия. Леа не заметила выражения его лица: она сосредоточенно рылась в сброшенном им рюкзаке. Ему пришлось помассировать лицо, чтобы убрать с лица гримасу боли, мучительно искривившую его рот. Воспоминания оказались более болезненными, чем рана. Как легко он убивал! Три человека. Как тонка оболочка цивилизации и как мало отделяет человека от зверя! В бесчисленных схватках он пользовался этими захватами, но никогда — в полную силу. Эти приемы были частью игры, частью Двадцатых. Но когда был убит его друг, это превратило его самого в убийцу. Он не желал насилия, он верил в святость человеческой жизни — до этого первого испытания, когда он начал убивать без размышлений. Ирония же заключалась в том, что он даже теперь вовсе не чувствовал вины. Да, было потрясение от происшедшей в нем перемены. Но — не более.
— Подними подбородок, — скомандовала Леа, махнув тюбиком с антисептической мазью, который раскопала в аптечке.
Он повиновался, и жидкость обожгла его горло холодом. Сейчас Леа забыла о себе, заботясь о нем. Он смазал антисептиком ее синяк, отчего девушка тихонько взвизгнула и отшатнулась. Потом они оба проглотили таблетки.
— Солнце уже жарит, — заметила она, стаскивая теплую одежду. — Давай найдем какую-нибудь хорошенькую прохладную пещерку или салун с кондиционером и пересидим там день.
— Не думаю, чтобы здесь было что-либо подобное. Только пески. Нам придется идти…
— Я знаю, надо спешить, — прервала она его. — Нечего читать мне лекции. Ты серьезен, как Земной Банк. Расслабься. Досчитай до десяти и начни снова.
Леа говорила без остановки, пытаясь словами заглушить не покидавшую ее тревогу.
— Для этого нет времени. — Брайон медленно поднялся на ноги. Когда он посмотрел на свою схему, а потом на западный край неба, то увидел, что никаких меток, по которым они могли бы ориентироваться, попросту нет. Перед ними были только волны песчаных холмов. Он помог Леа подняться и пошел вперед.
— Погоди секундочку, — попросила Леа. — Куда, ты думаешь, мы идем?
— Вон в том направлении, — показал он. — Я надеялся на то, что тут будут какие-то ориентиры, но их нет. Нам придется идти почти наугад. Впрочем, солнце не даст нам сбиться с курса. А если мы не доберемся до места прежде, чем стемнеет, мы сможем ориентироваться по звездам — это еще лучше.
— И все это на голодный желудок? Как насчет завтрака? Я голодна… и хочу пить.
— Еды нет, — он потряс флягу; воды в ней оставалось на дне. — Воды мало, а она нам еще понадобится.
— Мне она нужна сейчас, — коротко сказала Леа. — У меня настоящий коровник во рту, и я вся высохла, как бумажный лист.
— Один глоток, — после недолгого колебания сказал он. — Это все, что у нас есть.
Леа выпила этот глоток, прикрыв глаза от наслаждения. Потом он завернул крышку фляги и запихнул ее в мешок, так и не выпив ни капли. Они начали подниматься на первую дюну — и к середине подъема взмокли от пота.