— Катенька, я ухожу, уезжаю сейчас добровольцем на фронт. Вы, Катенька, умница и потому — молчок! Никому ни слова, понимаете — никому! — Гриша особенно подчеркнул это последнее «никому», втайне надеясь, что Катенька сообщит о его отъезде Дарочке. — А то дома такой рев поднимется, что я не вынесу.
— Вот и хорошо, — обрадовалась девочка, — я читала, это вам поможет! Мама тоже говорит: «Самое лучшее лекарство — время». Ну и пусть. Тоже мне. Ещё заплачет.
Последние дни она стала легко и прямо говорить Грише «ты», как бы подчеркивая их родство, а до этого, хотя они и ели листья калачика на брудершафт, Катенька чаще говорила ему «вы», чем «ты».
— Давай сядем, Гриша, перед дорогой. Обязательно нужно посидеть, чтобы дорога была легкая. А ты и не знал об этом обычае, да? Я замечаю, что взрослые многого не знают. Садись, вот так. — Они помолчали, лицо Катеньки было задумчиво, тихо и торжественно. — Ну, теперь с богом, — сказала она по-старушечьи серьезно, первая встала, расстегнула ему френч и мелко и часто перекрестила его несколько раз.
— Я тебя благословляю, хорошо? Дарочка мне говорила, что ты в бога не веруешь, но перед такой дорогой обязательно нужно, чтобы мать благословила. Вон мама Митю и то благословляла, хотя он и смеялся, а мама сказала: «Пусть смеется — ничего он еще не понимает». А твоя же мама не знает, так я за неё. Я ей об этом скажу потом, а то она жалеть будет и плакать. — Катенька крепко обняла Гришу и три раза поцеловала в губы. — Теперь с богом!
Гриша исступленно курил на вокзале, исступленно ждал, что вот сейчас прибежит Дарочка — снова влюбленная в него и покаянная.
И она прибежала, но слишком поздно, после третьего звонка. Гриша уже поднялся в тамбур и в это время увидел Катеньку и Дарочку в тесной толпе на перроне. За ним поднимались в тамбур молодые сильные парни, и прорваться сквозь их напор Гриша не мог, тогда он отчаянно закричал:
— Дарочка, Катенька!
Его крик услышали все, кто был на перроне.
— Гриша! Где ты? — спрашивала Дарочка.
— Гриша! — звала Катенька и тут же увидела его форменную фуражку, которой он махал. Состав дернулся и поплыл.
— Он там! Он там! — обрадовалась Катенька и, схватив Дарочку за руку, стала проталкиваться сквозь толпу. Но вдвоём им было не пробиться. Тогда Катенька выхватила цветы из рук сестры, крикнула ей, что она всё передаст Грише, и бросилась вслед за поездом. Девочка бежала так отчаянно, так быстро, а поезд шёл так медленно, что Катенька догнала Гришин вагон.
— Держите меня! Держите! — крикнула Катенька, поравнявшись с дверью вагона. Сильные руки парней подхватили её. Катенька уронила сирень. И через секунду уже стояла в тамбуре перед Гришей.
— Что ты наделала, Катенька! — говорил ей Гриша. — Состав завезёт тебя, бог знает куда!
Катенька молчала, от бега у неё так сильно билось сердце…
— Ну и пусть, пусть, я же должна тебе всё передать, не ехать же тебе такому несчастному, — заторопилась Катенька, едва переводя дыхание. — Она любит тебя, Гриша, ещё как любит, если бы ты видел, как она ревела, когда я ей сказала, что ты уходишь добровольцем на войну. Гриша, Гриша, она сказала, что будет ждать тебя всю жизнь, что любит тебя одного!
Все в тамбуре смущенно и хорошо улыбались и глядели на Гришу с завистью, а он улыбался растерянно и смешно теребил воротник кителя. Катенька говорила всё это горячо, искренне, совсем не думая о том, что она лжет. Она видела, что Гриша счастлив, и на её глаза навернулись слёзы от радости, что это счастье принесла ему она.
Они прошли в вагон. В купе, где им уступили место, было много людей, но ни Катенька, ни Гриша не стеснялись их. На Катеньку все смотрели с любовью и нежностью, как смотрят на любимую сестру. Катенька все говорила и говорила. А Гриша думал о том, почему рядом сидит Катенька, а не Дарочка.
— Ну что, Катенька, что Дарочка тебе ещё говорила?! Как ты теперь домой доберёшься? Там ведь волноваться будут.
— А я до Ростова доеду или, может, в Матвеевом Кургане остановится поезд, там у нас знакомые есть. Доберусь. Я же Дарочке сказала, она же знает, что я тебя догнала, и догадается, что я решила тебя проводить. Вот только мама… но Дарочка ей всё объяснит. Конечно, мама такая беспокойная, будет очень волноваться и на улице будет меня ждать, и на вокзал пойдёт. И плакать будет, ах, мама, ну что с ней поделаешь! Гриша, мама тебя очень любит, и, знаешь, что говорит? Она, Гриша, говорит, что ты герой, а не он. Она говорит, что он — человек момента! А? Фу, да что я о нём, противном, вспоминаю, нужен он был, тоже мне. А что вон тот дяденька, — кивнула она в сторону немолодого капитана в следующем купе, — почему он такой грустный?