— И чего не идет на пенсию, давно ведь пора, только больных смущает, — говорили коллеги. Они обвиняли его в бестактности и даже в желании выслуживаться, но когда, случалось, болели сами, шли за советом и помощью только к нему.
Старый доктор всего этого не замечал, никогда над этим не задумывался. Ему казалось предельно простым — если просят, значит, нужно помочь.
Он был обыкновенный участковый врач без титулов, без званий, но его знал почти весь город. Благодаря этой популярности он и встретился с Дарочкой.
Как-то Григорий Васильевич услыхал у дверей своего кабинета шумный спор, в котором часто упоминалось его имя. Маленький, сгорбленный, в толстых синих очках, он вышел в коридор.
— Что вы так шумите, Верочка? — обратился он к регистраторше.
— Да вот, Григорий Васильевич, дама просит, чтобы я её к вам записала, а живет она в Исполкомовском переулке — это же центр города, мы же их не обслуживаем.
— Но я очень, я чрезвычайно прошу сделать мне исключение, — говорила худая высокая старуха в старомодной чёрной шляпке с вуалью. — Я была у вас дома, доктор, супруга сказала, что вы дома не принимаете, не позволяют квартирные условия. Я чрезвычайно прошу, будьте великодушны!
— Хорошо, хорошо, не волнуйтесь, я с удовольствием вас приму, — успокоил её Григорий Васильевич.
— Только вам нужно будет дождаться очереди, тут уж я бессилен. Будьте добры, посидите здесь.
— Григорий Васильевич, я же не могу записать гражданку, — возмутилась Верочка-регистраторша.
— А вы и не записывайте, я так приму… Вы присаживайтесь, присаживайтесь, пожалуйста.
— Тоже мне блаженный: скоро весь город к нам перетянет, своих будто мало, — ворчала Верочка, когда старый доктор закрыл за собой дверь.
Дама в чёрной шляпке терпеливо дождалась своей очереди.
Григорий Васильевич сам выглянул из кабинета и пригласил её зайти.
— Скажите, доктор, вы никогда не жили здесь раньше? — едва войдя в кабинет, спросила старуха. — Вы не Гриша, Гриша Марков?
— Да, я Гриша, — растерялся Григорий Васильевич, стараясь получше рассмотреть пациентку. — Да, я Гриша, Гриша Марков, а с кем имею честь говорить?
— Я Ганечка, — сказала старуха, — Ганечка Полторацкая, помните? Дарочкина соученица и подруга…
Забыв попросить у дамы разрешения, Григорий Васильевич сел — подвели ноги.
— Ганечка Полторацкая, да-да. Помню. Очень хорошо вас помню. В вас был влюблён Митя и сёстры изводили его…
— Ну, уж и влюблён… — смутилась старуха. — Просто я ему нравилась. Ах, у него такая ужасная судьба, кто бы мог подумать! — Ганечка заломила сухие пальцы. — Ах, у них у всех трагическая судьба, чрезвычайно!
А Григорию Васильевичу вдруг почудились в старческом лице черты той, другой Ганечки, юной и хрупкой, которую все в семье Маловых называли «небесным созданием».
Расспрашивать её Григорий Васильевич боялся, она сама рассказала.
— Дарочка живет здесь. Вы её не видели? Да, узнать её трудно, так она изменилась…
— Вы дадите мне её адрес, — потупившись, глухо сказал Григорий Васильевич.
— Да, конечно. Хотя я сама уже и не помню, когда у неё была. Правда как-то на базаре в очереди за мясом вместе стояли, вас вспоминали… Живет она на Елизаветинской улице, простите, Розы Люксембург, дом восемьдесят восемь.
X
Они условились встретиться и вместе нагрянуть к Дарочке: идти один Григорий Васильевич не решился. Знать бы, что застанет её дома одну, а в вдруг будут муж, дети, внуки. Дарочка и внуки — он этого не мог себе представить. То, что сам он стал стар и сед, что дрожат у него ноги, отказывает сердце и плохо видят глаза, к этому он привык. Но Дарочка жила в его памяти юной и сильной…
На сковородке жарился лук. Седая тучная женщина следила, чтобы лук не подгорел. Долгие годы она готовила обеды на керосине, потом на керогазе, а вот теперь на газовой плите, и никак не могла к ней примениться, уж очень быстро всё кипело на ней, жарилось и горело.