Ему вспомнилось, как однажды они с Надей были в гостях у его друга Игоря, и Надя, готовя на стол, разрезала на дольки много яблок и сделала много бутербродов с ветчиной и сыром. К концу вечера оставшиеся дольки яблок взялись ржавчиной, а бутерброды засохли.
— Тебе обязательно — дольки, бутербродики, — раздражаясь сказал Антонов.
— Я больше не буду. Это ещё от студенчества…
— Не знаю, я тоже был студентом, но зачем добро портить? — Антонову стало неловко за свою грубость, он чмокнул Надю в щёку. — Извини, давай ещё выпьем.
Они пили, ласкали друг друга, дурачились, как всегда, но в душе каждого нет-нет да и поднималась холодная, мутная волна раздражения.
Антонов невольно вспомнил, как неделю назад, когда они с Надей шли по улице Горького, вдруг ударили крупные капли дождя и в воздухе остро пахнуло сеном. Под сердцем у него похолодело от пронзительной радости существования, он прикрыл глаза: в памяти мелькнуло что-то далёкое, чистое, вечное, какой-то луг у реки… А Надя в это время: «Ты вчера опять у Игоря налакался?» Какое она имела право сказать «налакался»?! Фу, как это пошло и грубо!
А Надя думала о том, что он совсем не дорожит ею: с самого начала запер в своей комнате и ничего, кроме зелёных обоев, она с ним не видела. Ни в театр, ни в кино, никуда он с нею не ходит… И вообще её угнетало, что вот уже три года она любовница и никакой надежды стать его женой… она уже было смирилась, а сейчас ей вдруг стало обидно и больно со свежей силой.
— Я ушла! — с вызовом сказала Надя. — Снова переехала к родителям.
— Поздравляю. Давно пора. А впрочем, вернёшься. Так и будешь бегать туда-сюда.
— А что ты мне предлагаешь?
— Ничего, вести себя благородно. А не рассчитывать: «Поживу у них, пока Андрейка подрастет, пусть свекровь за ним присмотрит». — Последнюю фразу Антонов сказал, имитируя Надин голос.
— Тебе легко говорить.
— Легко. Ладно, давай выпьем. А вообще, должен тебе сказать, что сидеть между двух стульев…
Как будто предупреждая Антонова, что лучше ему замолчать, на подоконнике дрынькнул будильник, и Антонов замолчал. За окном уже стояли лиловые сумерки. С ревом и визгом проносились молоковозы, тормозившие у ворот молочного комбината. На фронтоне его ближнего корпуса зажглась голубовато-зелёным огнём огромная вывеска, её мертвенный свет дробился на никелированной спинке кровати.
Антонов вылил в свой стакан остатки коньяка из бутылки, выпил залпом. На голодный желудок он захмелел и закричал на Надю:
— Если не хочешь, давай катись!
— А что «не хочешь» — ему самому вряд ли было понятно. Она лежала испуганная, притихшая. Потом он снова ласкал её, и она бормотала в полузабытьи о том, как она его любит, какой он для неё единственный, неповторимый, незабвенный.
В полночь Надя собралась ехать домой. Антонов вышел проводить её. Навстречу им шла девушка с раскиданными по плечам светлыми волосами, Антонов невольно обернулся вслед.
Чтоб тебя кошки съели! — хлопнула его по руке Надя. — Одну провожаю, другую примечаю, третью в уме держу, четвёртой письмо пишу!
Антонов засмеялся и обнял Надю за плечи.
Такси не было. Надя села в первую подвернувшуюся машину — серые «Жигули» с красными сиденьями, от которых терпко пахло новой кожей.
Вернувшись домой, опустошённый любовью, Антонов уснул мгновенно. Он забыл закрыть окно, но ни громыхающие цистернами молоковозы, ни стеклянный дождь дребезжащих в грузовиках пустых бутылок не мешали ему спать.
Утром его разбудило солнце, и перед глазами сразу встало порочное лицо владельца «Жигулей». «Какая противная, сальная рожа была у этого частника, — подумал Антонов. — Зря я отпустил её одну. Надо позвонить».
В его квартире телефона не было, пришлось идти на улицу, к автомату. Проклятый автомат проглотил его единственную «двушку» и не сработал. Антонов ринулся в булочную разменять деньги, но она была закрыта. Летнее утро обманчиво — кажется, день в разгаре, а всего семь часов.
«Чёрт, что же делать? Впрочем, хорошо, что не дозвонился — идиотизм звонить в такую рань».
Он бесцельно побрёл по тротуару мимо протянувшихся на целый квартал корпусов молочного комбината, мимо стендов с нарисованными масляной краской диаграммами и головами холмогорских коров. Зимой на этом комбинате Антонов читал лекцию по новой экономической реформе… «Чтоб тебя кошки съели!» — вспомнилось ему Надино пожелание. Кажется, оно сбывалось, его-таки начинали есть кошки. Ему стало казаться, что с Надей случилось что-то недоброе. И это он виноват. Он сунул её в машину к типу с подлой рожей, вдобавок тот, наверняка не умеет водить — машина новенькая, ещё краской внутри воняет. Мало ли что может случиться?!