…Ездил проведать Борю. Он мне очень обрадовался, говорит:
— А я тебя всё жду, жду!
Пришла девочка-соседка и сказала:
— А тёте Миле нельзя рожать другого ребёночка. Он будет у неё или с рогами или с копытами, полуидиот с пухлой головой.
— Почему?
— А у неё резус отрицательный.
— А что такое резус?
— Не знаю, так тётеньки во дворе говорили.
— Пойди, принеси своего зайца, — приказал ей Боря.
Девочка хочет играть в магазин, а Боря в войну.
— Он будет продавец? — с надеждой спросила девочка.
— Нет, он будет фашист, — властно сказал Боря.
Девочка вздохнула и безропотно поплелась за зайцем…
… В десятом классе я спросил маму, как она себе представляет минуту молчания. О чём человек в эту торжественную и скорбную минуту думает, что представляет?
Может быть, эта минута просто как тупая спазма?
Или калейдоскоп: небо, девушка с теплыми руками, запах праздничной толпы? Может быть, в этой минуте, как в капле воды, отражается солнце и вся жизнь? Интересно исследовать эту минуту. Когда я думаю сейчас об этом, что-то торжественно-зыбкое светло-огненное колышется перед внутренним взором, щемящее, угнетающее и гордое.
Мама лежала тогда после сердечного приступа. Она сказала мне:
— У меня сейчас нет сил пережить это самой. Я не могу сейчас воспроизвести…
Как удивительно велик человек, его душа, способная всё воспроизвести! Воспроизвести по приказу своей воли. Для меня это непостижимей и выше полётов в космос».
XXII
Фёдор понимал, что катится вниз, и чувствовал, что нет у него ни желания, ни сил остановиться. Ему теперь всё было безразлично: что скажут о нём люди, что ему есть, что пить, во что одеваться. Душа его стала, словно ватной, и, хотя тело было всё так же крепко, как и прежде, он знал, что может умереть от любой, даже самой пустяковой болезни. Безразличие к жизни и смерти наложило на его некрасивое лицо отпечаток полной отрешённости. Его прежде живые, искрящиеся умом серые глаза стали оловянными, лицо заросло щетиной, от него пахло вокзальной бесприютностью, потерянностью нищего. Он ничего не вспоминал из прежней жизни, ни о чём не жалел. Кровь, казалось, перестала пульсировать в его сердце, оно работало вхолостую.
Недавно у буфета случилась драка. Двое схватились за ножи. Толпа шарахнулась, а Фёдор вошёл между ножами, тихо сказал: «Не балуйтесь», — отобрал ножи и выкинул их с обрыва в речку. Толпа восхищенно молчала, а когда он уходил, кто-то сказал ему вслед: «чокнутый».
Ночами ему снились любимые книги. Брели по льду протопоп Аввакум с протопопицей… и чей-то голос внушал: «Никогда не вступайте в бой с тем, кому нечего терять — это неравный поединок». «Где я читал это? — думал Фёдор проснувшись. — Кажется, что-то восточное?»
Комната общежития, в которой он теперь жил, выходила окнами к котловану, и ему с кровати была видна блестящая на солнце эстакада строящегося кабель-крана. Там требовался опытный механик, его просили пойти туда работать, но он отказался. Он работал бетонщиком — это была специальность его юности. За смену он так уставал, что приходя в общежитие, сразу засыпал тяжелым, каменным сном. Просыпаясь утром, он подолгу смотрел на сверкающую на солнце стальную громаду эстакады кабель-крана и курил; много, затягиваясь, обжигая желтые от табака пальцы.
Вот и теперь Фёдор лежал на кровати, курил. В дверь постучали. Фёдор даже не повернул головы. Постучали погромче. Фёдор малчал. Дверь открылась, вошёл Слава.
— Добрый день, — сказал Слава, — восьмой час, пора вставать.
— Ты… — Фёдор затянулся, взглянул поверх Славы, ещё раз затянулся. — Откуда?
— Да вот, неделю уже, как приехал, извините, что так долго не приходил. Замотался. В редакции головы поднять некогда от работы. Потом столько впечатлений…
Фёдор молча курил.
— Здесь мне нравится. Люди хорошие. Очень интересно. Я был в котловане. Знаете, познакомился с удивительной женщиной, её зовут Станислава Раймондовна, она геолог, сама из Ленинграда. Мы с ней облазили весь левый берег, все тоннели, все штольни. И мой редактор, Смирнов, хороший человек и журналист отличный.
Фёдор молча курил.
— Я живу сейчас у Сергея Алимовича Алимова. Хороший человек, молодой, всего на год старше меня, начальник экспериментальных работ. Мы в вагончике живём. Хорошая комната.
Фёдор бросил окурок в пепельницу на стуле у кровати, промахнулся, окурок упал на пол. Слава подобрал и положил его в переполненную пепельницу. Потом вынес её за дверь и вытряхнул в урну, стоявшую в коридоре. Когда он вернулся, Фёдор курил новую сигарету.