— Шустрый! — превозмогая головную боль, засмеялся секретарь и зажмурился: в голове у него что-то больно задергалось и зазвенело. — Иди, Алимов, иди подумай, а потом придёшь. — Алимов вышел. Секретарь устало махнул рукой, вынул из стола анальгин, разгрыз крепкими желтыми зубами таблетку.
— Воды? — Смирнов заботливо налил в стакан из графина. — Вам бы на курорт в самый раз.
Секретарь запил таблетку, покрутил головой, грузно сел в кресло.
— Хоть бы дождь. Каждый день башка раскалывается.
— Вам бы на курорт, — повторил Смирнов, садясь напротив, закидывая ногу на ногу.
— Какой там курорт. Я уже шестой год без отпуска.
— Так нельзя, — заботливо сказал Смирнов, — надо беречь здоровье, вы нужны.
— Все нужны.
— Ох, любит этот Алимов дрова ломать. Между прочим, молод он для такой должности.
— Все мы по молодости ломали. Зато работали, таблетки не ели, ни на жару, ни на холод не кивали. Алимов — работник. Парень суровую школу жизни прошёл. Таких надо ценить.
— А я разве не ценю? Я про него ещё в прошлом году писал. Не помните?
— Помню, — сказал секретарь, — припоминаю…
Под вечер Сергей Алимович снова пришёл к секретарю парткома, но приехали люди из города, и тот его не принял.
— Удивительное дело, они как будто оглохли, — пожаловался Алимов Славе, когда они укладывались спать. — Никто не хочет прислушаться к моему голосу. Плохо быть молодым. Хоть паспорт подделывай.
— Не поверят.
— Дурацкое положение. Какой-то замкнутый круг очковтирательства. И все довольны, говорят речи, хлопают в ладоши! Я всё равно это дело так не оставлю, я не отстану, пока не добьюсь своего!
XXXI
Смирнов поручил Славе срочно написать о Сашке Белове, том самом парне, что перекинул когда-то через ущелье первую балку моста между аулом и посёлком. Захватив чистый блокнот, Слава отправился выполнять задание редактора.
В каньоне протяжно загудела сирена: через десять минут взрыв.
— Будут рвать скальные негабариты, — кивнул в ущелье Сашка, — сейчас я разверну свою бандуру тылом и поговорим. Десять минут — тоже время.
«Скальные негабариты, — записал в блокнот Слава, — такие большие куски скал, что их нельзя погрузить даже в кузов двадцатисемитонного БЕЛАЗа».
Послушная Сашкиной воле, похожая на дом, кабина экскаватора медленно повернулась вокруг оси и в окошко Славе не стало видно котлована, по которому разбегались в укрытия рабочие. Экскаватор повис на «балкончике» на высоте пятьдесят метров, над пропастью, из глубины которой должны были взвиться вверх камни.
— Так с чего начнем? — небрежно спросил Сашка, уже не раз встречавшийся с журналистами. Этой зимой «Комсомольская правда» дала на первой странице его портрет, и он до сих пор получал письма от девушек с просьбой «переписываться».
— С чего начнём? — переспросил Слава. — Наверное с того, что ты объяснишь мне, в чём суть твоей работы?
— Дело простое. Мой экскаватор до зарезу понадобился внизу, в котловане, на строительстве лотка водосброса. Кстати, именно там сейчас будут рвать. Понадобился. А как его туда доставишь? Сунулись в тоннели — экскаватор не лезет, слишком большая махина — сто восемьдесят тонн. Единственный выход — разобрать его по частям, перевезти детали, а потом собирать на новом месте. Но это слишком долго и хлопотно. Спасибо, у нас главный инженер стройки — голова! Он подал идею, простую, как всё гениальное, — спустить экскаватор своим ходом. Вот мы и спускаемся с трехсот метров. Сами себе ступеньки роем и с полки на полку спускаемся. Уже немного осталось. Уяснил?
— Уяснил. Я слышал, ты раньше на кране работал?
— Работал. Надоело. Я и здесь не собираюсь задерживаться. Спущусь в котлован, а там на БЕЛАЗ пересяду, охота освоить новую профессию. Люблю разнообразие. Как сказал некто Джереми Тейлор: «Любознательность есть постоянная неудовлетворенность духа».
— У тебя, видно, хорошая память. Чего не учишься?
— Как сказал старик Дионисий Катор: «Ученость есть сладкий плод горького корня». А на кой мне жевать горькие корни? У меня десять классов, а я, как доцент, заколачиваю четыре сотни в месяц. А сестренка моя старшая всю жизнь над учебниками гнулась, сейчас в вузе преподает, называется «старший преподаватель» — сто пять рэ.
— Разве все дело только в этом, в «рэ»!
— Пусть не в этом. Но почему каждый должен быть хоть плохим, но обязательно инженером, врачом, журналистом, учителем! Я, например, хочу быть рабочим. Это что, стыдно?
— Нет, конечно, но каждый должен стремиться…