— Садись, садись, — не веря своим глазам, сказал Сеня, — Славик, иди с нами!
Когда в комнату вошёл Слава, хозяин почувствовал, что Алимов не уйдет, что он действительно хочет мириться, и лицо его осветила детская счастливая улыбка.
— Сейчас я принесу чашки, — сказал Алимов.
— Я сам, — Слава опередил его, вернулся с двумя чёрными чашками от кофейного сервиза.
Сеня разлил водку по стаканам и чашкам.
— Неужели выпьешь? — удивленно спросил он Алимова.
— Выпью! — Алимов сверкнул чёрными глазами. — За мир! За дружбу! За взаимопонимание! На высшем уровне! Будем здоровы!
Все четверо чокнулись, выпили.
— Сеня, так я пойду, — сказала Верка, вытирая бледные губы. В обществе Алимова она всегда чувствовала себя плохо.
— Давай, — сказал Сеня, внутренне соглашаясь, что за этим столом Верке теперь не место.
Потом был длинный разговор. Алимов показывал Сене присланную из НИИ бумагу и объяснял, почему обделку шестого блока лучше вырубить, чем оставить. Он говорил о скорости воды, о водопроницаемости бетона плохого качества и еще о многих технических вещах, причем говорил серьезно, с цифрами и выкладками. Сеня слушал его, кивал тяжелой лысеющей головой и всякий раз спрашивал:
— А может и ничего, а? Святкин говорит: бастовать будем, и Кузькин кричит — бастовать, на хрена, кричит, попу гармонь! Мы, кричит, не ваньки-встаньки! Фёдор молчит, Мухтар тоже нервничает. Опять же, если как смотреть, мы тоже люди!
— Нет, Сеня, надо признать ошибку, — говорил Алимов, — надо быть мужчинами, главный инженер — и тот признал. Думаешь, мне хочется вырубать этот блок, думаешь, я не понимаю, как это трудно и тяжело?
Спор решила бумага из НИИ.
— А печати-то нет? — выставил последний аргумент Сеня.
Но Слава подтвердил слова Алимова, что бумаги, которые пишутся на фирменных бланках, не нуждаются в печати.
— Ладно, — согласился, наконец, Сеня, — если надо, так надо. Мы не враги.
— Я завтра буду в тоннеле вместе с вами, — сказал Алимов. — Я ребятам все объясню, ты только поддержи меня.
— Поддержу, — обещал Сеня, — допьем, что ли?
— Допьём! — бесшабашно крикнул Алимов и стукнул по столу маленьким крепким кулаком.
Всю ночь Алимова мучила боль в желудке. Чтобы заснуть он несколько раз принимался считать до тысячи, чтобы отвлечься от боли, думал о Саше, вспоминал детский дом, в котором прошло его детство, отрочество и начало юности. Под утро ему приснился сон-воспоминание…
…Светало. В зеленоватом небе тихо таял белый месяц. Влажные от росы, тускло блестели рельсы. Вокруг белой маленькой будочки у переезда, по обе стороны от железной дороги, окутанной высокими густыми садами, отдыхал от дневного зноя аул. Метрах в трёхстах от переезда, прямо по улице, которая одним своим концом упиралась в железнодорожный шлагбаум, за тремя воротами с каменными арками, словно отдельное государство, спал городок в гранатовом саду. Там в раскрытые окна спален светили ярко-алые цветы на гранатовых деревьях. С каждой ночью алых цветов оставалось всё меньше, потому что они становились зеленоватой круглой завязью. Но и совсем маленькие гранаты уже были увенчаны резной короной, как будто для того, чтобы отличить их царственное положение среди прочих плодов.
За тремя воротами с высокими каменными арками, словно отдельное государство, спал городок в гранатовом саду. А глава этого государства — пожилой и грузный человек, облокотившись о полосатый журавль шлагбаума, курил папиросу «Беломорканал».
Шестнадцатилетний Сергей стоял в сторонке, на сером гравии у самых шпал. Он не думал о своих друзьях-товарищах, которые в этот час ещё спали в высоких и чистых спальнях, в гранатовом городке, где Сергей прожил десять лет. Он ни о чём не думал, его душа была настолько заполнена ожиданием и неизвестностью, что никаким другим чувствам пока не оставалось места. Он ехал в Баку поступать в институт.
А директор детского дома, облокотившись о шлагбаум, курил «Беломорканал». Он провожал Сергея в Баку.
Поезд подошёл неожиданно, остановился лишь на какую-то долю минуты и, едва он успел сесть в вагон, уже шёл почти полным ходом. В общем вагоне было полупусто, от голых светло-коричневых полок неуютно пахло дальней дорогой. Сергей смотрел в раскрытое окно по другую сторону купе. Смотрел в степь: празднично освещенная золотисто-алыми полосами восходящего солнца, она летела ему навстречу, словно будущее. Сергей с малых лет тянулся к технике, с четвёртого класса начал строить радиоприёмники, позднее водил детдомовский трактор и прочно завоевал себе положение основного технического специалиста среди сверстников. За отличную учебу и поведение был оставлен в детском доме до окончания десятого класса и вот теперь директор сам провожал его к новому рубежу жизни…