— Девочки, что делать будем? — спросил Слава, когда вышли на улицу.
— В «Комсомольскую правду» писать надо, — стараясь скрыть слёзы, воскликнула Люся.
— А что напишешь — уныло спросила старшая лаборантка. — Мы ведь не все знаем.
Слава пошёл в редакцию, но передумал и свернул к Станиславе Раймондовне.
В маленькой комнате Станиславы Раймондовны стояла узкая железная кровать, накрытая стареньким байковым одеялом. На одеяле лежала большая плюшевая обезьяна. В углу — кухонный шкафик, дальше — стол со стопкой книг; над столом — портрет Чехова, у окна в кадке — китайская роза с густой кроной зеленых блестящих листьев, раскидистая и ухоженная.
— Садитесь, Слава. Что стряслось?
— Хотел насчет Алимова посоветоваться.
— А что такое?
Слава рассказал, что произошло вчера и сегодня.
— Зря вы ходили к «главному». И Сашку жалко — мастер своего дела, уж я на своём веку навидалась, но таких, как он, по пальцам могу пересчитать. Тут жест на жест — узнаю Виктора Алексеевича. Редко, но бывает самодуром, здесь как раз такой случай. Алимова люблю, не подбил бы только его Сашка уехать со стройки. Знаете, Слава, пойдёмте к Алимову. С ним надо поговорить, пока он не принял никаких решений.
— Какой сюрприз! — сказал Алимов, пожимая руку Станиславе Раймондовне и взглянул на Славу уничтожающим взглядом. — Как дела, Станислава Раймондовна? Как ваши в Ленинграде поживают?
— Вот что, Сергей Алимович, давайте сразу перейдём к делу, ведь нас волнует сейчас другой вопрос.
Алимов, меняя доброжелательный тон на надменный, спросил:
— Что ещё?
— От меня зачем таиться, — просто сказала Станислава Раймондовна, — беда ведь стряслась. Когда Виктор Алексеевич упрётся, его ни одна общественная организация с места не сдвинет. Я… попробую с ним по-человечески поговорить, но за исход не ручаюсь. Упрям, упрям до чрезвычайности.
Алимов сидел тихий и задумчивый. «Ну совсем пацан», — подумал Слава.
— Если у меня ничего не получится, сдавай дела и — что делать! — подавай в суд. Суд восстановит, у тебя ведь до этого ни одного выговора не было, даже предупреждения. Тут Виктор Алексеевич просчитался.
— Это мне объяснили, это я знаю, — поёживаясь, сказал Алимов.
— А пока, чтобы не болтаться и не нервничать, иди в звено бетонщиков, вырубать свой блок.
— Я думал об этом. — Глаза Алимова загорелись добрым огнём.
— Значит, это и есть самое правильное решение.
— Но суд… Начинать свой послужной список с суда!
— Я понимаю. Но бывают такие обстоятельства, здесь ничего стыдного нет. Именно суд. Не бросать же из-за злого каприза человека любимое дело.
— Не знаю, Станислава Раймондовна, суд… это противно моей натуре.
— Вы, ещё мальчик, Сережа. Хороший мальчик.
— Старики, можно? — Вошёл Сашка.
«Сейчас разболтает, что ходили к «главному» будет уговаривать Алимова уехать. Хорошо, что Станислава Раймондовна здесь», — подумал Слава.
— Прошу ознакомиться с этим документом. Как я его раздобыл — секрет фирмы. — Сашка поднёс к глазам Станиславы Раймондовны листок бумаги.
«Главный инженер строительства В. А. Ермилов — экскаваторщику А. С. Белову
Заявление
Прошу Вас считать мои действия по случаю увольнения начальника лаборатории строительства С. А. Алимова актом крайней несправедливости, самодурства и надругательства над личностью.
С подлинным верно. А. Белов».
Через все заявление размашистым, волевым почерком было написано: «Не возражаю», и стояла хорошо известная Станиславе Раймондовне подпись «главного».
— Что это? — Станислава Раймондовна удивлённо подняла брови. — Что за шутки? — Но Сашка уже подносил документ Алимову.
— Чертовщина какая-то! — рассмеялся Алимов.
— Ругать не будешь? — весело спросил Сашка и рассказал в лицах, что произошло утром. Смеялись до слёз.
— Документик будет при мне, сохраним для истории, — закончил он свой рассказ.
Смех снял тяжесть. Алимову больше не казалось, что жизнь испорчена. «Поживём, увидим», — решил он.
— Смотрите, Саша, дойдёт ваша шутка до «главного», — предостерегла Станислава Раймондовна, — он мстительный.
— Очень буду рад. Пусть смотрит, что подписывает и думает, кого увольняет!
XLII
Фёдор свыкся со своим одиночеством, мысленно навсегда отделил себя от Ольги. Всё пережитое с ней слишком уж потрясло его, выжгло душу и теперь он не хотел возвращаться к этому ни во сне, ни наяву. Когда вечером, придя с работы, он застал в общежитии Олю, тётю Катю и спящего на кровати Олежку, то так растерялся, что даже не поздоровался. Он не ждал, не был готов к встрече, а главное, искренне не желал её, так как знал, что она ничего не даст ему, ничем не заполнит душевную пустоту.