— Приехали! — сказал он, останавливаясь в дверях, подавленный и неуклюжий.
— Приехали, Феденька. Приехали. Мы Славика по дороге встретили, учиться поехал, — заторопилась тётя Катя, с горечью думая: «Не рад он нам, вон лицо как вытянулось. На Оленьку не смотрит, а она, бедная, побелела, чисто снег». — Ты, Оленька, возьми-ка у Феди фуражку. А ты Федя чего стал? Иди, на дитя посмотри вон как он без тебя вымахал!
Фёдор, держа фуражку в вытянутых руках, стороной обошёл молчавшую Олю и склонился над спящим ребенком.
Олежка сладко спал, зарывшись личиком в пеленки, сверху на одеяле лежали только его розовые, крепко сжатые кулачки. Фёдор с удивлением и испугом подумал, что ничего не чувствует, глядя на сына, разве что приятно вдыхать этот нежный запах тепла. «К своему равнодушен, а чужого любил,» — растерянно подумал он и оглянулся, ища глазами Борю.
— А Боря где?
Теплая волна благодарности залила щеки Оли легким румянцем: «Не забыл, вспомнил».
— Борю мы пока там оставили, — дипломатично ответила тётя Катя, — он теперь уже здоров, пусть к самостоятельности привыкает. С двумя сразу куда в такую дорогу тронешься? Квартиру найдём — и его заберём. Мы к тебе, Федя, насовсем приехали. Сил наших нет без тебя жить.
«Поздновато хватились, только о себе и заботятся, моего мнения не спрашивают, а я назад повернуть не в силах. Приехали… А зачем?» — со злостью подумал Фёдор.
— Ты уж, Федя, нас не гони, мы без тебя извелись, — жалобно сказала тётя Катя, — вон, посмотри на Оленьку, чёрная вся. Посмотри, так и в гроб угодить недолго. Да ты посмотри, посмотри на неё!
— Я пойду, — не поднимая глаз, сказал Фёдор, — пойду попрошу комендантшу устроить вас на ночь. Ну, а завтра провожу до станции, на поезд: домой поезжайте, дом налажен, там с ребёнком… с детьми, — поправился он, и Оля опять почувствовала прилив благодарности к нему за то, что он не отделял Олежку от брата. — С детьми, — продолжал Фёдор, — вам дома легче будет, а здесь жить негде и незачем.
— Мы от тебя никуда! Лучше утопи нас в речке! — испугалась тётя Катя. — Ну, что же ты молчишь, Оля, скажи ему?! От Бори так далеко заезжать нельзя — дитя. Оля, что ж ты молчишь!
Оля только плечами повела. Ни словом не обмолвившись с Фёдором, она вдруг ясно ощутила, что потеряла над ним свою прежнюю власть. Она искоса смотрела на Фёдора, видела его серые, в тёмных кругах, совершенно без блеска глаза, рассматривала его серую, потерявшую упругость и какую-то неживую кожу. «Я раньше завидовала его румянцу, — подумала Оля, — сколько же он должен был перестрадать, чтобы так измениться. Как же этот безразличный и суровый человек не похож на того предупредительного и ласкового Фёдора, которого я знала прежде». Никогда еще он не казался таким чужим и малознакомым. Но ей хотелось, чтобы этот большой, усталый, суровый человек посмотрел на нее ласково и сказал:
— Устала? Приляг, отдохни. Я повоюю с Олежкой. — И больше ничего. Но как много это значило бы для Оли.
— Да что же ты стоишь, как каменный, — хотела рассердиться тётя Катя, но тут же переменила тактику. — Садись, Феденька! Олежка сейчас проснется. Он уже улыбается и ручки даёт, дай-ка фуражку.
Фёдор переступил с ноги на ногу, но фуражки тёте Кате не отдал, отмахнулся: «Не трогайте, мол!» Все трое молча ждали: сейчас проснётся ребёнок и спасет их от тягостного молчания. Но Олежка, раскинувшись на подушках, спал богатырским сном.
— Я пошёл! — не выдержал Фёдор.
Оля и тётя Катя остались вдвоём.
— Да! Надо же!
— Ничего, мама, поедем домой, Фёдор прав.
— И второго осиротить хочешь? Нет, Оленька, смири свою гордыню. Обидели мы Федю, теперь надо его душу растапливать. Никуда я от Феди не поеду и тебе не позволю. Спасибо, хоть сразу не выгнал, а мог, бы выгнать! Ничего, свет не без добрых людей, найдём квартиру. Пенсию мою сюда переведем, ты работать пойдёшь. И с Борей рядом — два часа и в городе, а от дома нашего, чтобы Борю повидать, целые сутки ехать надо. И Федя рядом, не ты — так дитя тронет его. Смирись, Оленька, поверь моему опыту: только терпение, великое терпение поможет вернуть семью. Терпи. Ты — женщина! А какая женщина без терпения? Терпение — наш главный козырь. Обе виноваты, обе и крест понесем. В другой жизни нам с тобой смысла нету. Видела, как он Борю глазами искал, видела? А Олежка? Подожди, улыбнется, руки к нему протянет — дрогнет сердце, я Федю знаю. Значит, надежда есть, а человек жив надеждой.