— Боря! — позвал Слава. — Боря, ты здесь?
— Слава! — закричал Боря. — Слава! Родненький! — И в голосе его зазвенели слёзы.
Слава быстро вошёл в следующую комнату и наткнулся на пустой ночной горшок, из которого шёл удушающий резкий запах. Слава нагнулся и накрыл горшок.
В углу, на разобранной постели, сидел Боря и смотрел на Славу большими, полными слёз глазами. Рядом, на стуле, лежала засохшая французская булка и стояла нетронутая бутылка кефира.
— Почему ты так долго не приезжал? Я ждал, ждал, я так забоялся, что ты больше не приедешь. — Боря прижался к Славе и стал быстро целовать его шею, подбородок, губы. Порыв мальчика был так горяч и искренен, что Слава сам обнял его, прижал к груди и услышал, как испуганно и часто бьётся Борино сердце.
— Давай жить вместе! Я тебя буду слушаться и даже загадок не буду задавать, мама говорит, что они человека раздражают. И Олежку к себе возьмем, скажи? Он хороший и ручки тянет и улыбается! Я тебя сильно, сильно люблю, сильнее всех в тысячу миллион раз! Я здесь не хочу, — зашептал Боря, — я с ним в ссоре. Я не хочу с ним! И ещё эта приходила, что тогда, на вокзале, помнишь? Она занесла куда-то Друга и Мурлыку, говорит, они гадят. Я потому молчал, когда ты дверь открывал, я думал, что она. Он ей сказал: «Приди прибери!» А я сказал, что если она ещё раз придёт, пусть он отвезёт меня к маме. А он сказал: «Мама тебя давно забыла и ты думать о ней забудь! Вот Валя к нам переедет, жить будем. Она теперь будет твоей мамой, понял?» А я сказал, что убегу. А он сказал, он, знаешь, что сказал? «Ты, щенок, должен быть благодарен женщине, которая согласилась за тобой ухаживать!» — Он пьяный был, пьяный. А она, знаешь, меня калекой назвала. Разве я калека? Что я, нищий? Разве мама меня бросила? Они, знаешь, как с бабой Катей плакали! Я всё один и один, как мама уехала, ни разу ещё не гулял! Я сам не захотел, он говорил, я думал, ему лучше будет. Возьми меня с собой, я хочу с тобой, возьми! — закричал Боря, увидев, что Славе поднялся, и испугавшись, что он собирается уходить.
— Что ты, брат, ел сегодня?
— Шоколадку. Он вчера принёс.
— А кефир почему целый?
— Кефир, кефир… Уже не могу его глотать! А Сергей Алимович согласится чтоб я с вами жил? — Боря тревожно заглянул Славе в глаза.
— А у него в комнате теперь баба Катя, Олежка и твоя мама живут, а мы с Сергеем Алимовичем в общежитии. Мы к вашим только в гости ходим.
— Вот да! И я буду к ним в гости ходить, а в — общежитии, скажи, весело! Я знаю! Я знаю! Я был в общежитии у нас дома, с дядей Федей, там его рабочие жили, на гитаре играли, стойку на руках делали! А дядя Федя где?
— Дядя Федя тоже пока в общежитии живёт, в вагончике тесно. Он теперь на кабель-кране работает. Знаешь, какая это махина!
— Скажи! Вот да! Все будем в общежитии жить! А баба Катя борщ варит?
— Варит.
— Ты ел?
— Ел.
— Скажи, вкусные пирожки и ещё вареники с творогом, скажи?
— Баба Катя недавно ватрушки пекла, плакала, говорила, это нашего Бореньки любимые ватрушки.
— С яблоками? — Боря глотнул слюну.
— С яблоками.
— А Олежка ел? Он уже большой или еще маленький? Видел, как он ручки тянет и кусается? Мама говорит, что это он целует, вот какой хитрый! — Боря засмеялся, и лицо его просияло от удовольствия. — Всё равно я больше всех тебя люблю — сильнее, сильнее в тысячу бессчетное количество раз! — И Боря опять прижался к Славе и посмотрел на него влюбленным преданным взглядом. — Давай будем братьями, скажи? И Олежка, скажи! Целых три брата! А моя мама тебе мамой будет, а баба Катя — бабой Катей, хочешь?
Сердце Славы дрогнуло, горячая волна благодарной нежности наполнила его грудь.
— Хочу, Боря, хочу, — сказал он серьёзно. Первый раз после смерти матери он остро почувствовал, что ещё кем-то горячо любим, ещё кому-то очень нужен. Цепкие Борины пальцы всё время держались за его рубашку, не отпуская от себя ни на секунду. Стоило Славе повернуться или привстать, как Борины руки испуганно обвивали его шею и всё его маленькое тело льнуло к Славе с безграничной верой и любовью. И эта вера, эта Борина горячая любовь, согревала его, будила в душе Славы ответное чувство. Слава подумал, что всё время — дни, недели, месяцы после смерти матери — он жил как-то нереально — ел, пил, разговаривал, работал, но душа его всё время была как в летаргическом сне — ничему не радовалась, ни на что не реагировала так остро, как раньше. И вот тонкие руки Бори, горячо сжимавшие его шею, вернули ему утраченную остроту восприятия, опять окрасили жизнь во все присущие ей цвета. «Мама всегда говорила: «Как жалко, что у тебя нет брата», — подумал Слава. — Сейчас она бы порадовалась».