— Передайте, что я никуда не уйду, что буду ждать у себя в комнате…
Вот темно-вишневое форменное платье и белый передник мелькнули на улице, стукнула калитка и Дарочка переступила порог — она забежала к ним занести какую-то книжку, прежде чем идти в гимназию. Отчаявшись, Гриша поспешил к ней навстречу:
— Дарочка!
— Да!
— Нам нужно проститься…
— Да!
— Я уезжаю на вечность, бог весть, смогу ли я приехать на зимние каникулы… Ведь все-таки война.
— Да, война, — как эхо отозвалась Дарочка. Они вышли за калитку и пошли не в сторону гимназии, а на окраину города, которая звалась Собачеевкой. Пошли плутать по кривым улочкам и переулкам… Город остался позади, они вышли в степь. Выжженная августовским солнцем, она дохнула на них полынью. Белая степь, придавленная низким туманным небом. Над степью висело дождевое марево, мелкая-мелкая дождевая пыль оседала на землю.
— Мигичка!
— Ага!
Эту дождевую пыль у них в городе называли «мигичкой». Он снял свой форменный френч и укутал её плечи, так легко, радостно и просто он мог бы отдать ей сейчас свою жизнь. Они тут же забыли о дожде и не повернули в город, а пошли дальше, в степь.
— Гриша!
— А?
— Нет, ничего. Дождь.
— Да!
— Вы как водяной!
— А у вас, Дарочка, совсем мокрое лицо, волосы!
— Ерунда!
— Побежали к стогу, дождь все сильнее, переждём, — потянул он за пустой рукав френча.
Стог был щетинистый и мокрый. Пахло прелью, прибитой дождём, хлебной пылью. Гриша, принимая на себя тысячи брызг, сделал в нём удобную пещеру. Устроившись в её теплом логове, они почувствовали вдруг, как промокли и озябли. Они были безмерно счастливы и несчастливы. И каждое мгновение помнили о купленном билете и о том, что поезд уходит в четверть седьмого. И не могли понять, почему даже сегодня потеряли так много времени на разные глупые мелочи и не были вместе. Но продолжали молчать. И молчание их было древним и красноречивым, как сама земля, как небо и солнце, воздух и дождь.
Они думали, что не нуждаются в словах. Ошиблись — им всё-таки пришлось сказать пять слов:
— Вы будете меня ждать?
— Да!
По дороге домой Гриша всё время думал о том, почему у него не хватило решимости поцеловать Дарочку?
«Она доверилась мне, и, пока она не будет моей официальной невестой перед богом и перед людьми, я не прикоснусь к ней пальцем, — с благоговением думал он, — придём домой, попросим у родных благословения…»
Но дома… Ещё издали они увидели, что возле Гришиного дома стоит извозчик. Оказывается, до отхода поезда оставалось двадцать минут! Гришин отец метался между домами и пролёткой и кричал:
— Этого сукиного сына, Гришку, выпороть при всём народе! Спущу штаны и высеку, как щенка!
А вокруг стояли соседи и высказывали предположение, где Гриша запропал. Дарочка всё слышала. От захлестнувшей его обиды и ненависти Грише казалось, что он сейчас убьёт отца. Мать помешала их ссоре. Откуда у неё, маленькой и худенькой, взялась такая сила? Она втолкнула сына в пролётку, попросила извозчика гнать. Пролётка застучала и запрыгала по каменной мостовой. Гриша не махнул на прощанье рукой, не обернулся: всё равно погиб!
— Эх, штаны бы ему спустить, да по голой, по голой розгами, знал бы, как с барышней разгуливать! — кричал вслед удаляющейся пролётке старый мирошник на потеху соседям.
Дарочка в измятом платье, с поблескивающими соломинками в растрёпанных косах, стояла посреди любопытной толпы.
— Пусть только деньги на билет пропадут — как щенка запорю! — не унимался старик.
Ни на кого не глядя, Дарочка подошла к старику вплотную:
— Да постесняйтесь вы меня, слышите, меня, невесту вашего сына, Гришину невесту!
Старик поперхнулся, закашлял, закрестился…
— Если так, прости меня, крестница, во имя Николая Угодника, тезки моёго, прости! Мать мне давно говорила, да я не верил, что ты, красавица, умница, Гришу нашего приветишь. А вы чего рты пораззявили! — гаркнул он на толпу. Почтительно взял Дарочку под руку и повёл в родной дом, к отцу и матери, чтобы просить её руки для своего, как он выразился, «горячо любимого сына».
Гриша всего этого не знал, он лежал в душном вагоне на верхней полке, просил у судьбы скорой смерти, представлял свои похороны и плакал…
Война, которую они поначалу не ощущали реально, вмешалась в их жизнь и перепутала все планы. Гриша учился в медицинском институте, его мобилизовали и послали работать в лазарет. Раненых с каждым днём прибывало всё больше. Об отпуске и поездке домой нечего было мечтать.