- Осторожней, укусит.
Она оглянулась. Рядом стоял парень с золотистыми волосами, когда-то заставший её за рисованием.
- Он только если не трогать, спокойный. Верный - волк наполовину, только хозяину доверял, не лает, молча бросается...
Верный, положив морду на вытянутые лапы, дремал.
- Ты надолго приехала?
- Может быть, на месяц...
- Ясненько. - И он ушёл. А зачем спрашивал?
Из ворот гроб выносили на плечах четверо мужчин, кто в казачьей форме, кто в камуфляже, одинаковой была лишь нашивка эмблемы на рукаве. Хрипло вскрикивала рыданьями мать Рудакова, её вели под руки бабушка Светы и сестры Веры. Рядом с ними держалась сама Вера, тоненькая, высокая, в чёрном как будто старушечьем платье, с черным кружевным шарфом, завязанным под узлом золотистых искрящихся на солнце волос. Её простое милое лицо было густо напудрено, опухшие глаза устало опустила вниз. Плакали женщины. Тут же был священник - высокий плотный с широкой седоватой бородой, глядел сурово и скорбно. Пел хор - несколько молодых и пожилых женщин.
- Матушка наша - хороший регент, - даже сейчас в толпе шепотком переговаривались, обсуждая происходящее, не от черствости душевной, а от той откровенной деревенской простоты, когда незлобиво могут и своего осудить, и чужого похвалить, и так прямо, что посторонний сочтёт за отсутствие такта.
Гроб, обитый темно-синей тканью, поднятый на крепких плечах казаков, под печальное пение плывущий в синеве, словно лодка, напоминал о том, что иной мир в легендах - за рекой. А река широка - переправы нет...
Шли мимо палисадников, где стояли односельчане с сосредоточенно-печальными лицами. Шли мимо школы, где когда-то учился Рудаков, здесь на минуту шествие приостановилось, словно для того, чтобы душа покойного, сейчас ещё незримо присутствующая среди близких, попрощалась с родными местами. На пороге одноэтажного здания под клёнами столпились мальчишки и девчонки. Шли мимо сельсовета, где стояли несколько комбайнов, и среди машин был, наверное, и комбайн Владимира Рудакова, который он в августе мог бы вести по волнистой ржи. Вот открылось в кудрявой сирени на лугу, пёстром от ромашек и шалфея, кладбище. Слева и справа от него горело золото подсолнухов. Кладбище было совсем непохоже городское. Ярко-голубые кресты в оградах с розовыми и белыми садовыми ромашками, посыпанные белым речным песком тропинки, всё пёстрое и яркое. Остановились у могилы. Здесь Света ещё раз заметила парнишку с ёжиком короткой стрижки, с пухлыми девичьими губами и чуть раскосыми как у лисёнка зелёными глазами под длинными ресницами. Такой разрез глаз сразу располагал Светино сердечко к человеку - напоминал Сашины скифские глаза.
На кладбище гроб поставили. Священник кадил, и бледный дым плыл загогулинами в недвижном воздухе над высокой травой, налитой горячим соком, над бледным лицом покойного и ворохом влажной глины на краю могилы, рассеивался в воздухе.
Вера, рухнув перед гробом на колени, припала лицом к сложенным на груди рукам атамана и глухо рыдала. И Света почувствовала, заливаясь слезами, что она сейчас оплакивает Сашу, которого она не могла бы так оплакать, не посмела бы. И в её белых горячих руках сжаты холодные смуглые руки Саши. И медленно развивается узел её золотистых волос и с головы скользит в шелковую траву чёрное кружево. И перед её глазами опрокидывается чаша небес, когда она падает на землю. И к ней через толпу пробирается медсестричка.
Что-то говорил кошевой атаман Северо-Хоперского округа.
Света окаменела, заледенела, мороз по коже, она передернула плечами. Женщины рыдали, многие мужчины вытирали слёзы. Летний полдень был раскалён отчаяньем.
Всхлипывающая бабушка повернулась к Свете и запоздало покаялась:
- Может, зря взяла тебя? Пойдём! - И потянула за руку.
Но Света выдернула руку, это Сашу она сейчас хоронила.
Она ощущала плотность раскаленного воздуха, дрожащего от пара, когда последняя влага выжималась мощными потоками лучей из тверди. В воздухе сгустилась тяжелая субстанция боли. Яркий аромат травы и сирени были как верхний слой воды, под которым таился другой - тёмный, придонный, таящий чудовищ тоски и отчаянья. Она подняла глаза - над кладбищем, высоко в синей бездне, медленно покачивая крыльями, плыла на теплой волне медленного ветра птица. Беркут? Она испытала ощущение облегчение, озарения.