Сегодня на улице, ко мне неожиданно подошла пожилая мексиканка, каких я видела в Ушмале, увешанная костяными амулетами и лентами, бесцеремонно развернув меня, долго смотрела в лицо.
— Не прячься. Нити твоей жизни спрядены и ткань судьбы соткана. Всё неизбежно. Просто прими это и позволь всему случится. События стучатся в твою жизнь, потому что ты можешь стать их зеркалом. Не отказывай им. Просто иди и всё будет хорошо для тебя. – тёплые руки коснулись моего локтя и ласково погладили, — Главное не отпускай ремешок.
Я ощупала запястье правой руки. Камера стала частью меня и утреннего ритуала выхода из дома: камера, телефон, ключи, банковские карты, пропуск в редакцию. Я расставалась с ней только на ночь и то она лежала на прикроватной тумбе, сыто урча зарядным устройством. Сейчас камера по обыкновению, плотно примотана к руке.
— Что я должна сделать? – не знаю по какой причине, но я доверяла этой странной женщине в пёстрой одежде.
— Ты слышишь зов. Следуй за ним. – мягкая, искренняя улыбка скользнула по её лицу. – Всё будет хорошо, девочка. – и повернувшись зашагала вдоль улицы, слегка переваливаясь на полных ножках, в расшитых красными петухами, кожаных туфлях. Я открыла футляр с камерой, вытащила её, поднесла к лицу. Фыркнув, настройки на объективе стали меняться — восьмое августа одна тысяча девятьсот сорок пятого года, прочитала я. Когда подняла лицо, то увидела вечерний Нагасаки.
Я стояла посреди улицы, подсвеченной электрическими фонарями, между двумя рядами двухэтажных, деревянных домов с окнами, закрытыми бумагой. Город дремал после трудового дня. Мягко ступая по выложенной камнем мостовой, я двинулась к пагоде в конце улицы, пытаясь найти ночлег. В приглушённо подсвеченных окнах текла мирная жизнь. Простая. Понятная.
Родные люди собирались за столом, разговаривали, обсуждали свои проблемы. Где-то плакал малыш, настойчиво, требовательно, призывая к себе. Залаяла собака, учуяв меня. Кот отправился по своим ночным делам. Я шла по улице с включенной камерой, старательно запоминая эти последние часы перед большой бедой. В густеющих сумерках, навстречу торопливо шёл человек. В темноте белели повязки на его руках и лице, при ходьбе он бережно придерживал одну руки. За его плечами висел тощий мешок. Ненадолго становился, отряхивая запылённую в дороге одежде.
Я отошла в тень навесного козырька над маленькой, продовольственной лавкой и замерла. Человек толкнул дверь дома, напротив. Секундная тишина и сдерживаемый женский крик радости, топот детских ножек. Родной человек вернулся домой. Я стояла в темноте и улыбалась. Устало присев на корточки, на секунду закрыла глаза. Очнулась от того что меня кто-то легонько трогал за плечо. Открыла глаза и удивлённо уставилась на молодую женщину в национальной японской одежде, склонившуюся надомной.
— Женщине нельзя спать на улице, это не хорошо. Надо спать дома. – торопливо проговорила она на не плохом английском.
– Я училась в школе при посольстве Англии в Токио, потом вышла замуж и теперь живу в Нагасаке, здесь моя семья. Пойдёмте к нам. У меня очень хороший муж, он инженер, сегодня вернулся из Хиросимы. Я удивлённо слушала эту молодую, японскую женщину с белозубой улыбкой, маленькими ручками, привычно сложенными в вежливом приветствии, красиво очерченным ртом и раскосыми, карими глазами. Молочного цвета юката, с бордовым, широким поясом, оттенял приятную смуглость молодого лица. Всего через несколько часов моя страна, сбросит на этих людей «толстячка» и превратит Нагасаки в груду пепла, развалин и трупов. Я ничего не могла изменить.
— Меня зовут Ханако, пойдёмте со мной, мисс. Мы найдём для вас чашку риса с рыбой. Мой муж остался жив после американской бомбёжки в Хиросиме и смог вернуться домой к своей семье. Я счастливая женщина, мисс. Окажите нам честь, разделите с нами праздник возвращения.
Мы вошли в дом. Я оставила свою обувь у порога рядом с гета Ханако. Почтительно поклонившись мужчине с перевязанной рукой и правой половиной лица, сидевшему на полу посреди комнаты у накрытого низкого столика, я представилась:
— Мира Брант, корреспондент газеты, пишу о Японии. Хочу, чтобы люди в мире больше узнали о вашей стране и перестали видеть в ней врага. Вежливо склонив голову, мужчина представился:
- Цутому Ямагути. Присаживайтесь. У нас праздник. Я сегодня должен был погибнуть в Хиросиме. Американцы уничтожили этот город со всеми его жителями атомной бомбой. Мне никто здесь не верит. — От людей остались просто пятна на камнях. От большого города, осталось одно большое пятно. Меня спасла случайность, – Ямагути опустил глаза и продолжил, — Простите если я обижаю вас. Давайте выпьем этот саке, за жизнь. Хозяин дома высоко поднял крохотный фарфоровый стаканчик , и замерев на секунду опрокинул его в рот.