Я взяла рамку с фотографией в руки и сдув невидимые пылинки с защитного стекла, чмокнула отца в нос. На секунду показалось что он как-то смешно сморщился. Такие глюки иногда случаются со мной. В детстве, мама часто таскала меня по врачам в поиске отклонений. Именно отклонений, а не болезни. Категоричное врачебное заключение о моём крепком здоровье, казалось только давало ей сил на новые поиски врачевателей.
Последним стал шаман из Перу. Это был старый человек. Он позволил рассмотреть себя, даже прикоснуться к руке, похожей на высохшую палку. Смуглая до черноты, сухая кожа, казалось шелестела от моих прикосновений. Пальцы, с толстыми, коротко остриженными, слегка загнутыми ногтями, походили на куриную лапку. Я видела такие в магазине где продавали корм для собак. Чёрные глаза внимательно следили за мной.
— Ты меня боишься? - Спросил шаман. Было странно слышать слова человека, умеющего говорить, не открывая рта.
— Уже нет, — ответила я.
— Как ты это знаешь? – снова спросил шаман.
— Я вижу тебя.
— Ты видишь всех людей? – беззубо улыбнулся старик.
— Не всех! Только тех, на кого хочу смотреть.
— А что ты видишь?
— Я вижу золотистое добро, зелёную нежность, чёрно-белое лицемерие, прозрачное зло, оранжевую стеснительность и ярко-жёлтую любовь. А ещё я не люблю смотреть на фиолетовую зависть. Она жирными кляксами ползает среди людей.
— А почему зло прозрачное?
— Потому что оно наползает на ярко-жёлтую любовь и появляется ревность, а золотистое добро превращается в фанатизм. Зло всегда не заметно вначале. – я гордилась знанием слова «фанатизм», его значение нашлось в детской энциклопедии, которую мне подарила мама на Рождество.
--Давно это с тобой, девочка?
— Давно. Но я не говорю этого никому. Мама будет очень волноваться и опять потащит к врачам.
— А что ещё умеешь? – шаман погладил меня по голове и как-то смешно закатил глаза, вытянул шею, как будто прислушиваясь.
— Я умею писать. Меня мама научила превращать звуки в буквы и из них составлять слова и даже целые рассказы, а потом записывать их в тетрадь. Хотите я и про вас напишу?
— Напиши, только потом. Ты хочешь что-то изменить в себе?
— Нет. Я только хочу, чтобы мама не волновалась.
— Хорошо. Я помогу тебе. Успокою маму, а ты пообещай, что никогда не откажешься от того что тебе предложит судьба. Поверь тебе она понравится! – голос шамана, умеющего говорить не открывая рта, прозвучал в моей голове искренним смехом.
Воспоминания о встрече с шаманом успокоили. Мысли перестали метаться и бунтовать против не справедливости бытия. Пальцы обрели уверенность и послушно застучали по клавиатуре, переводя пережитое на Титанике в весьма понятные слова. Через четыре часа, отдёрнув плотные шторы, я стою у окна в ожидании солнца. Самое тёмное время суток, перед рассветом. Сколько бы не готовилась, но солнце всегда неожиданно выбросит первые лучи и я, задыхаясь от восторга, буду радоваться ему, как в первый раз. Ложиться уже не хотелось.
С солнечным светом в комнату ворвались звуки. Отдалённый шум города и разноголосица птиц, редкое шуршание колёс машин и мерное «вшик» метлы дворника араба. Только что зародившийся день набирает обороты. Телефон зашёлся в надрывном «Je t'aimeeeee», нарушив хрупкую красоту раннего утра.
Я знала, кто этот вероломный, утренний маньяк. Мой редактор — фанатично преданный своему делу, готовый продать душу дьяволу за «горячие» материалы для своей любимой газеты. Лучший друг отца и мой крёстный, мистер Эрни Харрис. Я подошла к компьютеру и немного помедлив клацнула «энтер». Согласно магии интернета, отчёт полетел по невидимым сетям к свирепеющему на другом конце мобильной связи, редактору.
Я представляла его окаменевшее от негодования лицо на напряжённо вытянутой тонкой шее, нелепо торчащей из тугого белого воротничка застёгнутой рубашки под галстук. Вообще-то мистер Харрис - добряк, любящий отец и дедушка, с отличным чувством юмора, если только дело не касается его газеты. За попирание сроков сдачи материалов, он готов убивать.
Даже молодых женщин –корреспондентов, имеющих возможность путешествовать во времени и несущих золотые яйца для его горячо любимого детища. Я нажала на громкую связь и отошла от телефона подальше, спасая свои уши. Несколько секунд из динамиков громко лилось оскорблённое моим трёхдневным игнорированием самолюбие. Я ждала пока словесный поток иссякнет.
Меня обвиняли во всех смертных грехах и взывали к совести. По-видимому, в электронной почте Эрни появилось письмо с моим отчётом и голос стал более миролюбивым, а судя по появившимся отеческим ноткам в голосе, отчёт начальству нравился.